Читаем Дилемма Золушки полностью

Признаться, я не ожидала, что нам откроют, ведь тетушка говорила, что Барабасов жил один. А версия о том, что сразу после его смерти квартиру оккупировала жена-наследница, не имела под собой никаких реальных оснований. Даже то, что Барабасов мог на старости лет вступить в законный брак, было чистой воды предположением. А уж то, что его супругой стала таинственная Гейша, и вовсе казалось мне притянутым за уши.

Но дверь открыла именно она – гейша!

Хотя… Откуда мне знать, как в действительности выглядят гейши? Я в реальности ни одной такой не наблюдала, только на картинах видела.

Появление на пороге стройной фигуры в явно азиатском наряде – широкие брюки и блуза с пуговками-узелками, украшенная этнической вышивкой, – произвело впечатление не только на меня. Все онемели, как та Фенелла!

В прихожей было темно, лица предположительной Гейши я не видела, но и она тоже удивилась – это стало понятно по оборванной фразе:

– Так скоро? Я ждала тебя только…

– Добрый день, – в наступившей тишине произнесла безупречно воспитанная тетушка и тоже замолчала.

Что мы будем делать, если действительно застанем Гейшу в квартире Барабасова, заранее не обсуждали, поскольку на самом деле не рассматривали такую вероятность всерьез.

Ирка подпихнула меня локтем, я так же толкнула ее в ответ, но с места не сдвинулась и рта не раскрыла.

Не бросаться же, в самом деле, на нее, как кот на тапку!

– Добрый день, – с сильным сомнением повторила дама. – Вы к кому?

Вопрос не в бровь, а в глаз! И не скажешь ведь: «Мы к господину Барабасову», он теперь принимает посетителей совсем в другом месте, «Смоленское» кладбище называется…

– Кажется, мы ошиблись адресом. – Благовоспитанная тетушка сделала шаг назад.

Я поняла, что сейчас мы так и уйдем, ничего для себя не прояснив, и тут случилось чудо – заговорила наша немая Фенелла!

– Ляля?! – Марфинька резко качнулась к даме за порогом. – О боже, Ляля! Я так и знала, что это была ты!

Я сидела на антикварном мягком стуле за антикварным обеденным столом, в окружении множества других антикварных предметов мебели, испытывая легкое головокружение.

Свет из высоких окон, обрамленных плотными шторами, играл на гранях и плавных обводах бесчисленных ваз и кубков, отбрасывающих такое множество разноцветных огней, что просторная комната казалась украшенной новогодними гирляндами. Полированное дерево отблески щедро умножало, люстра на потолке только и ждала, когда до ее хрустальных висюлек дотянется луч-другой, чтобы включиться в феерию света.

Коллекционер Барабасов запросто мог экономить на новогодней иллюминации.

Ирка и тетушка сидели справа и слева от меня – взоры затуманенные, но ушки топориками: все прислушивались к происходящему в соседнем помещении. Там только что истерически взвизгнул, отключаясь, электрический чайник и стали лучше слышны растроганные голоса, наперебой тарахтящие: «Ты помнишь?», «А ты помнишь?». Марфинька и Ляля готовили чай и делились воспоминаниями.

– Даже я не знала, что Ляля была сестрой Бори. Слышала в юности об этой драме, но не знала, что она случилась в семье Барабасовых, – досадливо пожаловалась тетушка – почему-то не мне или Ирке, а бело-розовой стеклянной вазе, поразительно похожей на застывший ядерный гриб.

Та стояла на буфете, опасно нависая над краем частью своего зонта, украшенного стеклянными же шариками, очень похожими на вытаращенные глаза. Они будто пялились на мир вообще и на нас в частности в непреходящем немом изумлении.

Боюсь, в данный момент мы с вазой имели прямо-таки портретное сходство. У Ирки, во всяком случае, очи были в точности как у персонажа аниме – вертикальными огурцами.

– А Марфинька? Она, что же, утаила от нас эту важную информацию? – спросила подруга, тоже почему-то обращаясь к глазастой вазе.

– Думаю, просто забыла. – Тетушка привычно защитила подругу. – Сколько им было, когда Ляля пропала? Шестнадцать-семнадцать. С той поры прошло семьдесят лет! И учтите, что вспоминать о подлой Ляле было не принято, старик Барабасов ее чуть ли не проклял, обвиняя в скоропостижной смерти матери. Та умерла вскоре после того, как непутевая дочь сбежала из дома.

– Ляля не виновата, у ее мамы было слабое сердце, это у них наследственное. – Мы не заметили, как в комнату вошла Марфинька с серебряным подносом, уставленным посудой.

Я поднялась, чтобы помочь ей расставить чашки с блюдцами. Пока мы занимались сервировкой, пришла сама Ляля, принесла на другом подносе, жостовском расписном, розетки с вареньем и вазочки с печеньем и конфетами.

– Удивительно, что ты меня вспомнила, – сказала она Марфиньке. – Я была уверена, что ты меня не узнала. Прошу вас, угощайтесь.

– На фуршете? Тогда не узнала, – подтвердила Марфинька, присматриваясь к незнакомым конфетам в обертках с иероглифами. – Прошло столько лет, да и в юности ты была светлой блондинкой…

– Теперь у меня белоснежные седины, которые очень легко покрасить в какой угодно цвет. – Ляля, для новых знакомых – Ольга Ивановна, коснулась своих черных волос.