Читаем Дикий Восток полностью

Волшебно благодатная.

Ты будешь вечно не закатная,

Другой не будет никогда.

Лучей твоих, неясной Силою,

Вся жизнь моя озарена,

Умру ли я, и над могилою,

Гори, сияй, моя Звезда.

Сойдёт ли ночь на Землю ясную,

Звёзд ярких — много в облаках.

Но ты одна, моя прекрасная,

Горишь в полночных мне лучах.

Лучей твоих, неясной Силою,

Вся жизнь моя озарена,

Умру ли я, и над могилою,

Гори, сияй, моя Звезда.

Звезда любви, Звёзда волшебная,

Звезда моих минувших дней.

Ты будешь вечно неизменною,

В душе Проснувшейся моей.

Лучей твоих, неясной Силою,

Вся жизнь моя озарена,

Умру ли я, и над могилою,

Гори, сияй, моя Звезда[91].

Закончив один романс, она принялась за другой, протяжный и печальный…

Я грущу, если можешь понять

Мою душу доверчиво нежную

Приходи ты со мной попенять

На судьбу мою странно мятежную

Мне не спится в тоске по ночам

Думы мрачные сон отгоняют

И горючие слезы к очам

Как в прибое волна, приливают

Как-то странно и дико мне жить без тебя

Сердце лаской любви не согрето

Но мне правду сказали: моя

Лебединая песня пропета…

Потом — она пела что-то еще, а евреи слушали, и кто-то недовольно смотрел на князя, но тот не обращал на это внимания. И когда дама закончила с пением — первым оказался у импровизированной сцены с цветком, который он достал из кувшинчика-розетки на столе. Дама странно посмотрела на него — но цветы приняла. Глаза у нее были светлые, шалые…

* * *

— Вы… еврейка?

Она пожала плечами, точнее даже — передернула ими, чисто женским движением. У нее были светлые, но темные у корней волосы, что ее, впрочем, ничуть не дурнило. Даже шло.

— На четверть. А вы… не любите евреев?

— Смотря каких. Вот тут со мной ехал честный старьевщик Натарзон от Багдада…

Господи, что я, грешный, несу, какой ко всем чертям Натарзон…

Но он рассказал ей про старого еврея — Натарзона из Багдада, и про то, что он думает о международной обстановке, и еще много-много чего другого. Она заинтересовалась тем, что он ехал с Востока, с дикой и необъезженной еще земли — и он рассказал ей про минареты под распахнутым настежь, белым от зноя небом, про Стимер, единственный цивилизованный район Адена с уменьшенной копией британского Биг-Бэна шести метров в высоту. Про мужчин в длинных юбках и с кривыми кинжалами, которые помнят весь свой род до двенадцатого колена и готовы мстить за унижение, произошедшее триста лет назад. Про ослепительно-белые соляные поля Адена, про неприступные горы Аденского нагорья и кратер старого вулкана, на склонах которого и построили старую, англизированную часть Адена. Про черный песок русалочьего пляжа — тоже британского. Итак, он говорил, говорил, говорил, рассказывая и про смешное и, наверное, про грустное. И вдруг он понял, что не дает даме сказать, вот, наверное, уже полчаса как — и это само по себе невежливо и неприемлемо.

И он посмотрел на нее с таким несчастным и растерянным видом, бессловно прося прощения за невоспитанность, что она искренне рассмеялась.

— Простите… — сказал он — покорнейше прошу простить. Я, наверное, утомил вас своими рассказами, да?

Она снова повела плечиками

— Ну почему же. Иные и сказать ничего не могут, кроме как «сударыня, пятьсот целковых и никто ничего не узнает»…

Князя как холодным душем окатило. Все-таки надо было помнить — она не более чем кафе-шантанная певичка. Тогда какого хрена…

Она улыбнулась, соблазнительно и странно.

— А знаете, что я отвечаю?

— Не могу знать, сударыня

— Давайте две тысячи и рассказывайте хоть на каждом углу

Она порочно улыбнулась

— Но так я не всем. Только тем, кто мне нравится. Как вы, например…

Черт…

— Вы кстати, так и не представились, сударь. Вы не находите это невежливым?

— Прошу простить…

— Не извиняйтесь, черт побери, я это ненавижу!

— Князь Владимир Шаховской, военный авиатор.

— О…

Непонятно было, то ли это было воспринято с восторгом, то ли, наоборот — с разочарованием. Две тысячи — и никто ничего не будет знать.

Князь встал, пригладил волосы

— Сударыня, я отлучусь ненадолго.