Читаем Дикий монастырь полностью

По воскресеньям приходил послушник из обители, приносил съестное и разные хозяйственные мелочи, которые он просил. Они сидели с послушником за столом, сколоченным из тех же рахимовских досок, и пили отвар из свежих, подморозившихся за ночь кизиловых ягод.

– Жутковато здесь, – сказал послушник. – Зверьё не беспокоит?

– Для зверья высоковато, – ответил он. – Лиса однажды забрела, настырная, любопытная. Постояла у бассейна с водой, позыркала на меня, верно, я у неё интереса не вызвал, махнула хвостом и подалась восвояси. В село, думаю, отправилась, там ей сподручнее.

– А туристы, – спросил послушник. – Отсюда до развалин византийской крепости минут сорок, если нужные тропки знаешь.

– Кто ж их знает, – сказал он. – А кто знает, тот по своим делам идёт. Гостей, во всяком случае, не было. Будут – приму.

– Отец настоятель спрашивал, не передать ли святых книг.

– Пока не нужно, – сказал он. – Пока в Библию погружён. В следующий раз возьми побольше сухой крапивы. Зима приближается, отвары буду делать.

– Крапивка ой как хороша, – обрадовался послушник понятной теме. – И от душевных болезней лечит, и от ран телесных. В здешних местах много трав полезных растёт. Я в монастырской библиотеке книгу читал, старую, в позапрошлом веке написана, там рецепты отваров простые и толковые.

– Ты бы мне переписал, – попросил он. – И какие травки собирать, зарисуй. Займусь на досуге.

– Это я с удовольствием, – сказал послушник. – Я травное дело люблю.

– Вот и я травником становиться буду, – сказал он.

Послушник ушёл, он вернулся в домик, передохнуть. Разговоры с трудником2всегда утомляли его, значительно больше, чем таскание досок и лазанье по скале. Здесь, среди камней, в тишине осеннего дня, в основном хотелось молчать, а если говорить, то о чём-нибудь важном или практичном, и под спокойный шелест листвы эти два понятия сливались в одно. «Не требуй от людей невозможного, – произнёс он очевидную банальность. – Парнишка из бедной семьи, возможно, неблагополучной, может быть, детдомовец. Подался в монастырь в поисках лучшей доли, оперится и упорхнёт в большую жизнь. Всё у него будет нормально».

На кровати, под валиком из овечьей шерсти, служившем ему подушкой, лежала Библия. «Обещал ведь, что каждый день будешь читать», – он взял книгу, открыл наугад страницу, прочитал несколько строк и положил Библию обратно под валик.

Читать ему не хотелось. Он сознавал, что это стыдно и отвратительно, что он монах безграмотный, что когда люди начнут приходить в скит и задавать вопросы, возможно, сложные, богословские, он будет выглядеть нелепо, бестолковым неучем. Но читать всё равно не хотелось. Образы Библии казались ему блеклыми по сравнению с волнами, которые шли от шершавых камней, по сравнению с голосами некогда живших здесь людей, которые он слышал порой, ползая в полутёмках по караимским схронам. Это голоса не были дьявольским наваждением, во всяком случае, ему не хотелось верить, что это искус, хотя бы потому, что не было ни малейшей причины искушать его. Он сделал свой выбор и твёрдо следовал ему. Голоса и камни просто напоминали ему о чём-то, что трудно запомнить и нельзя забыть, что-то вечно неделимое, ускользающее в прозрачном воздухе гор, это приходило и возвращалось, он гладил ладонью шершавые камни и радовался как дитя.

«Завтра обязательно буду читать», – поклялся он, взял долото и пошёл рубить ступени к алтарю.

Он очнулся в больничной палате, в правой руке торчала игла капельницы, в грудной клетке сидел гномик и тяжело вздыхал. Один больной спал у окна, повернувшись к нему спиной. Другой, на койке напротив, в буром махровом халате, жевал бутерброд с колбасой и свежим огурцом. Три кровати были аккуратно застелены.

«А всё кричат, что у нас больницы переполнены», – мелькнула насмешливая мысль.

– Где я? – спросил он жующего.

– Городская клиническая больница. Очухался, касатик? Надо доктора позвать.

– Позови, – сказал он.

Доктор пришёл через полчаса, сердито попенял соседу («Просил же в палате не питаться, столовая для этого есть. Кругом крошки.» «Выздоравливаю, – радостно лыбился сосед. – Аппетит проснулся.»), присел на краешек его койки:

– Ну, как самочувствие, Михаил Сергеевич?