Читаем Дикие лошади полностью

— Я не буду пытаться соблазнить тебя, — спокойно пообещал я. Но неожиданно подумал, что когда-нибудь, когда ока станет старше, я могу жениться на ней. Меня всегда осаждали актрисы. Веснушчатая синеглазая дочка фермера из Оксфордшира, которая играет на пианино и иногда бывает неуклюжей, словно подросток, выглядела ярким контрастом по сравнению с нереальным и нежеланным будущим.

Это не был удар молнии, всего-навсего притаившаяся внутри тоска по нежности, никогда не исчезающая совсем.

Ее первая реакция была резкой и типичной:

— Я не могу позволить себе это.

— Ну что ж, тогда неважно.

— Но… э… да.

— Люси!

Ее щеки все еще пылали. Она хихикнула.

— И что мне дальше делать с этими коробками?

Изначально я приглашал ее разбирать коробки, чтобы найти подход к ее отцу. Казалось бы, теперь мне это уже не нужно, но мне нравилось то, что я могу видеть ее здесь, в моих комнатах.

— Я надеюсь, что ты продолжишь сегодня составление каталога, — сказал я.

— Хорошо.

— Но сегодня вечером мне надо поработать над фильмом… э… в одиночестве.

Она казалась слегка сбитой с толку, но почти совсем успокоилась. Смелый шаг вперед… осторожные полшага назад. Но мы все же добились кое-чего, думал я, и был рад и даже мог спокойно ждать.

Мы вышли в коридор, оставив дверь приоткрытой, и я проводил ее до лестницы и помахал ей вслед. А вернувшись, зашел поговорить с моим телохранителем, которого О'Хара от имени компании поселил в комнате, расположенной напротив моей.

Мой телохранитель был наполовину азиатом — прямые черные волосы, блестящие черные глаза и никаких видимых проявлений чувств. Он был молод, подвижен, хорошо тренирован и быстр, но тем не менее он был лишен воображения и не защитил меня от удара «Армадилло».

Едва я открыл его незапертую дверь и обнаружил его сидящим на стуле лицом ко мне, он немедленно сказал:

— Ваша дверь все время была открыта, мистер Лайон.

Я кивнул. Я договорился с ним, что, если он увидит мою дверь закрытой, он должен воспользоваться моим ключом и немедленно войти в мой номер. Я не мог более ясно или более прямо потребовать помощи.

— Вы ели? — спросил я.

— Да, мистер Лайон.

Я попытался улыбнуться. Никакого отклика.

— Не засните, — примирительно сказал я.

— Нет, мистер Лайон.

Должно быть, О'Хара подбирал его из среднего исполнительного состава, подумал я. Плохой выбор.

Я вернулся в свою гостиную, оставил дверь приоткрытой на шесть дюймов, выпил немного бренди и ответил на телефонный звонок Говарда.

Как я и предвидел, он был в ярости.

— Сиббер сказал мне, что вы сделали его убийцей! Это невозможно! Я этого не позволю! Что скажут Висборо?

Я указал ему на то, что мы можем, если захотим, вставить в фильм другого убийцу.

— Сиббер сказал, что вы вывернули его наизнанку.

— Сиббер сыграл лучшую роль в своей жизни, — возразил я.

И верно, около года спустя, когда наш фильм был представлен на соискание сразу четырех «Оскаров», Сиббер был награжден как лучший актер второго плана и вежливо извинился передо мной. Я пообещал Говарду:

— Мы соберем полное сценарное совещание завтра утром. Вы, я, Нэш и Монкрифф.

— Я хочу, чтобы вы прекратили съемки!

— У меня нет на это власти.

— А если вы умрете! — спросил он.

Помолчав несколько секунд, я ответил:

— Тогда компания закончит фильм с другим режиссером. Поверьте мне, Говард, если меня убьют, это только создаст фильму необычайную рекламу, но не остановит его съемки.

— Это нечестно, — произнес он, как будто так ничего и не усвоив, и я сказал:

— Увидимся утром, — и положил трубку. Сейф в моей гостиной, как и в номере О'Хары, был укрыт от случайного взгляда во встроенном шкафу — наверху большой телевизор, а внизу мини-бар и сейф. Мини-бар предлагал в малых количествах различные напитки для постояльцев — колу, вина, шампанское и пиво, а также шоколад и орешки. В сейфе — в моем сейфе — не хранилось ничего. Я запрограммировал его на шифр семь-три-пять-два, положил на полку фотографию «банды» и закрыл дверцу.

Затем я уселся в кресло в спальне и долгое время просто ждал, думая о долге исповедника и о том, насколько крепко или слабо связан я смертью и безумными признаниями Валентина.

Я чувствовал тяжесть обязанностей, налагаемых саном священника, которую сами священники принимают легко, зная, что их сан освобождает их от любой тяжкой ответственности, даже если они регулярно раздают индульгенции.

Я не имел права выслушивать исповедь Валентина или прощать его грехи, но я сделал это. Я отпустил ему грехи. In nomine Patris… ego te absolvo.

Я не мог отделаться от чувства абсолютной ответственности за сущность этих слов. Я не должен был и не мог спасти себя при помощи того, что Валентин поведал мне перед смертью словно священнику. С другой стороны, я мог теперь со знанием сути дела использовать то, что он оставил мне по завещанию.