Читаем Дикие лебеди полностью

В каждой организации появились активисты, которых называли «красными бунтарями», или просто бунтарями (цзаофанями). Они писали дацзыбао и лозунги «Долой попутчиков капитализма!», а также проводили собрания против своего начальства. Часто обвинения звучали неубедительно, потому что чиновники отвечали, что всего лишь исполняли указания партии — Мао всегда велел им беспрекословно повиноваться и никогда не говорил о существовании «буржуазного штаба». Откуда им было знать? Они не могли действовать по–другому. Многие поддерживали партработников и даже устраивали шествия в их защиту. Их называли «лоялистами». Между ними и бунтарями разгорелась словесная и физическая борьба. Поскольку Мао не говорил явно, что следует заклеймить всех партийных руководителей, некоторые сомневались: а что если начальники, на которых они нападают, не «попутчики капитализма»? Простой народ не знал, что делать помимо плакатов, лозунгов и собраний.

Вернувшись в Чэнду в декабре 1966 года, я почувствовала висящую в воздухе неуверенность.

Родители жили дома. В ноябре их попросили покинуть клинику, где до этого лежал отец, потому что «попутчики капитализма» должны были вернуться в свои организации и подвергнуться критике. Маленькую столовую на нашей территории закрыли, все мы получали питание в большой столовой, работавшей как обычно. Родители каждый месяц получали зарплату, несмотря на то, что партийная система находилась в параличе и они не ходили на работу. Поскольку их отделы ведали культурой, а супруги Мао особенно ненавидели их пекинское руководство, которое они и вычистили в самом начале «культурной революции», родители оказались непосредственно на линии огня. В дацзыбао их стандартным образом оскорбляли: «Бомбардируй Чжан Шоуюя» и: «Сожги Ся Дэхун». Обвинения против них были такие же, как против почти любого заведующего отделом пропаганды по всей стране.

В отделе отца созывались собрания с целью заклеймить его. На него орали. Как и в большинстве случаев политической борьбы в Китае, настоящим двигателем служила личная вражда. Главной обвинительницей отца была товарищ Шао, чопорная и необычайно самодовольная заместительница главы управления, которая давно мечтала избавиться от приставки «зам». Она считала, что ее не продвигают по вине моего отца, и жаждала мести. Однажды она плюнула ему в лицо и ударила его. Однако в целом агрессия не выходила за определенные границы. Многие сотрудники любили и уважали отца и не проявляли к нему жестокости. Вне его отдела собрания против него проводили также организации, входившие в сферу его ведения, например, редакция газеты «Сычуань жибао», однако тамошние работники не чувствовали к отцу никакой личной неприязни, и там собрания оборачивались формальностью.

Против мамы вообще не было никаких собраний. Будучи партработником низового уровня, она руководила большим количеством организаций, чем мой отец — школами, больницами, развлекательными учреждениями. Обычно подобных руководителей критиковали сотрудники этих учреждений. Однако маму все они оставили в покое. Она решала их личные проблемы, например, с переездом или пенсией, и вела свою работу умело и с искренним желанием помочь. В ходе предыдущих кампаний она сделала все, что могла, чтобы никого не оклеветать, и в результате многих уберегла. Люди знали, как она рисковала, и отплатили ей тем, что отказались нападать на нее.

В день моего возвращения бабушка приготовила «облачные» пельмени и пареный рис с «восемью сокровищами», завернутый в пальмовые листья. Мама в оптимистическом ключе рассказала мне о том, что происходит с ней и с отцом. Они решили после «культурной революции» уйти из партработников. Они попросят, чтобы им разрешили быть обычными гражданами и вести обычную семейную жизнь. Позднее я поняла, что это был самообман, ибо обратного ходу из компартии не существовало; но в то время им требовалась какая–то опора.

Отец сказал: «Даже капиталистический президент может за одну ночь стать обычным гражданином. Хорошо, когда тебе не дают постоянной власти. Иначе чиновники будут ею злоупотреблять». Затем он извинился передо мной, что вел себя в семье как диктатор: «Вы словно поющие цикады, смолкшие от холодного ветра. Хорошо, что вас, молодежь, призывают бунтовать против нас, старшего поколения». Он добавил, обращаясь и ко мне, и к себе самому: «Думаю, что работников вроде меня критикуют совершенно правильно — нам не помешают трудности и даже в какой–то степени потеря лица».

Эта была еще одна неловкая попытка родителей принять «культурную революцию». Их не пугала перспектива утратить свое привилегированное положение — напротив, они пытались видеть в этом перемену к лучшему.

Наступил 1967 год. «Культурная революция» вдруг резко прибавила обороты. На первой ее стадии, в ходе движения хунвэйбинов, была установлена атмосфера террора. Теперь Мао перешел к основной своей цели — заменить «буржуазный штаб» и существующую партийную иерархию собственной системой власти. Лю Шаоци и Дэн Сяопин были официально заклеймлены и взяты под арест, та же участь постигла Тао Чжу.