В параллельном классе училась девочка по имени Айлин. Мы давно дружили, я часто бывала у нее дома, хорошо знала ее семью. Ее дедушка был видным экономистом, при коммунистах они пользовались весьма значительными привилегиями, жили в просторном, красивом, даже роскошном доме с изысканным садом — гораздо лучше нашей квартиры. Мне очень нравилась их коллекция старинных вещичек, особенно бутылочки с нюхательной солью, которые дедушка Айлин привез из Оксфорда, где учился в 1920–е годы.

Теперь Айлин вдруг стала «черной». Я слышала, что ее одноклассники устроили налет на их дом, уничтожили всю коллекцию, в том числе и бутылочки, и избили ее родителей и дедушку медными пряжками своих ремней. На следующий день я увидела ее в платке. Одноклассники сделали ей прическу «инь и ян», ей пришлось побриться наголо. Она плакала передо мной. Я не знала что делать, как ее утешить.

В моем классе хунвэйбины провели собрание, на котором все мы должны были рассказать о своих семьях, чтобы нас отнесли к той или иной категории. Я с огромным облегчением объявила: «революционный чиновник». Три–четыре ученика сказали: «сотрудники учреждений», что на жаргоне того времени означало более низкую разновидность госслужащих. Граница не отличалась четкостью, потому что не определялось, что такое «старшие» служащие. Тем не менее эти расплывчатые ярлыки использовались во всевозможных анкетах, которые обязательно содержали графу «социальное происхождение». Вместе с девочкой, дочерью продавца, детей «сотрудников учреждений» записали в «серые». Объявили, что они должны находиться под надзором, подметать школьную территорию, мыть туалеты, ходить с опущенной головой и с готовностью выслушивать поучения от любого хунвэйбина. Кроме того, им надлежало каждый день отчитываться в своих мыслях и поступках.

Эти ученики вдруг стали ниже ростом и незаметнее. Пыл и энтузиазм, переполнявшие их до сей поры, куда–то исчезли. Одна девочка понурила голову и залилась слезами. Мы дружили. После собрания я подошла ее ободрить, но увидела в ее глазах неприязнь, почти ненависть. Я молча повернулась и медленно пошла прочь. Был конец августа. Вокруг благоухала гардения. Мне это казалось странным.

Наступали сумерки; я возвращалась в общежитие, и вдруг увидела, как на высоте третьего этажа учебного корпуса метрах в сорока от меня что–то сверкнуло. У подножия здания раздался глухой стук. Сквозь густые ветви апельсиновых деревьев я не видела, что произошло. На шум сбежались люди. Из сбивчивых, сдавленных восклицаний я поняла: кто–то выпрыгнул из окна!

Я рефлекторно закрыла руками глаза и понеслась в свою комнату. Меня обуял ужас. Перед моим мысленным взором возникла застывшая в воздухе неясная скрюченная фигура. Я торопливо захлопнула окна, но сквозь тонкие стекла все равно слышала, как люди нервно обсуждают происшествие.

Девушка семнадцати лет попыталась свести счеты с жизнью. Перед «культурной революцией» она была одним из комсомольских вожаков, активно штудировала труды Председателя Мао и «училась у Лэй Фэна». Она совершила много добрых дел: стирала товарищам белье, мыла туалеты и часто выступала с речами о том, как верно она следует указаниям Мао. Часто можно было увидеть ее увлеченно беседующей с каким–нибудь учеником, с сознательным, сосредоточенным выражением на лице — так она вела «разговор начистоту» с кандидатами в комсомольцы. Теперь же ее вдруг объявили «черной». Отец ее, член партии, был «сотрудником учреждения». Он работал в городской администрации. Но кое–кто из одноклассников, завидовавших ей и происходивших из семьи «познатнее», решил, что она будет «черной». В последние два дня ее вместе с остальными «черными» и «серыми» поместили под стражу и заставили вырывать траву на спортплощадке. Чтобы унизить, одноклассники отрезали ее прекрасные черные волосы, обрили ее, и она ходила с уродливой голой головой. В тот вечер «красные» из ее класса читали ей и другим жертвам унизительные нотации. Она гордо возразила, что больше верна Председателю Мао, чем они. Ее ударили и сказали, что не ей болтать о преданности Председателю Мао: она — классовый враг. Она подбежала к окну и выбросилась.

Ошеломленные, испуганные хунвэйбины отвезли ее в больницу. Она выжила, но осталась калекой навсегда. Много месяцев спустя я увидела, как она бредет по улице, скрючившись на костылях, с пустотой во взгляде.

Ночь, когда она попыталась совершить самоубийство, я провела без сна. Едва закрывала глаза, передо мной возникала смутная окровавленная фигура. Я содрогалась от ужаса. На следующий день я отпросилась домой по болезни; меня отпустили. Дом казался единственным спасением от школьных кошмаров. Я мечтала только о том, чтобы никуда оттуда не выходить.

_17. «Хочешь, чтобы наши дети стали «черными»?»: Тяжелый выбор моих родителей (август–сентябрь 1966)