Читаем Диана де Пуатье полностью

Таков был исход знаменитой битвы при Сен-Лоране (10 августа 1557 года), которая «уничтожила славу правления»¹⁴⁹ и на целый век определила судьбу Европы. Никогда еще не было столь точного подтверждения словам Коммина¹⁵⁰ о военных поражениях, обладающих «длинным и зловонным хвостом». Последствия неудачного хода Монморанси скажутся еще во время битвы при Рокруа (1643) и при подписании Пиренейского договора (1659).

От самого худшего Францию, начиная с 11 августа, спасло нечто вроде чуда. Испанская армия тогда находилась в трех днях ходьбы от лишенного почти всякой защиты Парижа. Когда известия об этих невероятных событиях дошли до Юста, Карл Пятый решил, что его сын использует этот шанс, чтобы, наконец, создать мировое монархическое господство. Невзирая на мольбы Филиппа-Эммануэля, Филипп II отказался совершить этот шаг: он руководствовался в своем решении какими-то неясными и сложными причинами, главной из которых был страх того, что слава победоносного полководца затмит его королевское величие. Его войска неподвижно стояли перед несколькими укрепленными крепостями, возможность была упущена…

Не зная об этом происшествии, которое значительно уменьшило выгоду от победы, Генрих, сразу же, как только ему сообщили эту ужасную новость, оказался «подавлен и разбит этим позором, рядом с ним не было никого, и он, как казалось, не знал, что делать». Двор поспешно был эвакуирован из Компьеня в Сен-Жермен.

Население Парижа и Иль-де-Франса было охвачено непередаваемой паникой. Началось массовое переселение ближе к «краю государства».

Кажется, что в этом испытании король не нашел поддержки у своей подруги. По свидетельствам итальянских послов, Диана тогда лишь злорадствовала, избавившись, наконец, от коннетабля. Свое мужество проявила другая, и она же спасла положение, по крайней мере в Париже. Это было неожиданностью для всех, скорее откровением, чем просто удивительным событием, когда 13 августа Екатерина Медичи, отправившись в муниципалитет города Парижа, одновременно внезапно вошла в Историю.

В глубоком трауре, в сопровождении своей невестки Маргариты, принцесс и кардиналов, королева пришла, чтобы попросить у жадных и строптивых буржуа денег, необходимых для создания новой армии.

Она собрала значительную сумму, триста тысяч ливров, и со слезами выразила свою благодарность. Все прослезились вместе с ней, и восхищение, вызванное ею, восстановило спокойствие и доверие. «Она мудра и благоразумна, — написал Контарини, — никто не сомневается в том, что она способна управлять государством».

Буря миновала, к Екатерине вновь вернулась ее сдержанность, но что-то все же изменилось. Никто пока не видел в ней будущую правительницу королевства, но Золушка уже исчезла.

Несмотря на это предупреждение, Генрих и не подумал искать поддержки у своей супруги. Он отозвал герцога де Гиза, назначенного генеральным наместником, и доверил королевскую печать, то есть власть, единственному оставшемуся рядом советнику, Карлу Лотарингскому.

Тем временем весь народ в один голос проклинал и кардинала, который разжег войну, и коннетабля, который ее проиграл.

Король не остался глух к этим крикам возмущения. На какое-то время он растерялся, но затем горе добавило твердости этому робкому человеку, который не мог избавиться от страха перед независимостью. Генрих «как следует поразмыслил», испытал угрызения совести и решил, что должен принимать гораздо большее участие в ведении своих дел. Сделал он это, впрочем, в соответствии со своим «цельным, жестким и при этом наивным» характером. Кроме того, он не был в состоянии сформулировать свой замысел и потребовать его исполнения без чьей-либо помощи. И теперь, притом что авторитет его министров заметно упал, у него остался только один наставник, единственная вдохновительница, в которую он все так же незыблемо верил.

Таким образом, его попытка править самостоятельно возвела на самую высокую вершину могущество фаворитки.