Хрущев ненавидел евреев еще больше, чем Сталин. Я слышал, как он выразился во время своего шестидневного отдыха в Румынии: «Это у меня в крови: в моих жилах течет кровь крепостного!» {514} В этой связи румынский правитель Георге Георгиу-Деж сообщил Хрущеву, что израильская разведслужба изъявила готовность тайно заплатить Бухаресту в долларах за каждого еврея, получившего разрешение на эмиграцию. Насколько Георгиу-Дежу было известно, такая сделка стала первым предложением странам советского блока, и он не рискнул принять самостоятельное решение по столь щепетильному вопросу.

Вначале Хрущев взорвался, извергнув поток брани в адрес «жидов, жуликов и мошенников», считавших, что «могут купить нас, как купили Америку». Хрущев смаковал ругательство «жиды». Однако во время ужина советский руководитель передумал. Он настаивал на том, чтобы Георгиу-Деж взял с жидов оплату товаром, а не деньгами. В этом случае, если информация об операции просочилась бы в прессу, это не выглядело бы как работорговля. Товаром для такой взаимовыгодной бартерной сделки Хрущев выбрал животноводческие фермы, поскольку считал себя экспертом в области сельского хозяйства.

«Свиньи за свиней», – заключил генерал Сахаровский, глава всесильной разведывательной службы, сопровождавший Хрущева в Бухарест. Так Румыния стала получать из Израиля свиноводческие фермы в обмен на выездные визы для румынских евреев {515}.

В начале 1970-х годов, когда я стал заместителем руководителя Департамента внешней информации, генерал Сахаровский, по-прежнему де-факто мой начальник, взял меня с собой на экскурсию в печально известный следственный комплекс КГБ в Москве под названием Лефортово, чтобы показать секретный экспонат под названием «Сто лет войны против сионизма». Там, в уродливом здании, похожем на тюрьму, построенном в 1881 году, мне показали камеру пыток, которую использовали для получения признаний у «еврейских анархистов», схваченных «охранкой» – предшественником КГБ после убийства царя Александра II в 1882 году. Я побывал в кабинете, где Мартин Лацис, один из заместителей Феликса Дзержинского, подписал документы, позволившие ЧК расстрелять десятки тысяч «буржуазных евреев», «саботировавших народную революцию». Я видел камеру, где в 1938 году ЧК, к тому времени преобразованная в ГПУ – Государственное политическое управление[57], принуждаля Николая Бухарина, основателя Третьего Интернационала – международной коммунистической организации, написать признание в «подлых преступлениях», совершенных по указанию американского сионизма {516}.

Я видел также камеру, где тайно содержался после похищения в Венгрии в 1945 году и был убит шведский дипломат Рауль Валленберг, спасший тысячи евреев от газовой камеры во время Второй мировой войны.

На протяжении долгих лет русская / советская / российская политическая полиция несколько раз меняла название: вначале это была «опричнина», затем – «Преображенский приказ», в последующем – охранное отделение, или «охранка», ЧК, ГПУ, ОГПУ, НКВД, НКГБ, МГБ, МВД, КГБ, МСБ, ЦСР и, наконец, нынешняя ФСБ. И все это время тюрьма в Лефортово оставалась неизменной, как памятник постоянной ненависти этой организации к евреям.

«Новый» КГБ постсоветской России в 1992 году арестовал двух российских ученых еврейского происхождения: Вила Мирзаянова и доктора Владимира Углева. Их отправили в Лефортово. Обвинение заключалось в одновременной публикации ими статей в российской газете «Московские новости» и американской прессе, где утверждалось, что Россия, в нарушение национального законодательства и международных обязательств, тайно работает над созданием газа нервно-паралитического действия {517}. Чтобы помочь «новому» КГБ возбудить уголовное дело против этих двух «еврейских шпионов», премьер-министр России Виктор Черномырдин, коммунист со стажем и бывший советский чиновник, в мае 1993 года подписал закон, имеющий обратную силу, по которому откровения двух ученых стали считаться преступлением {518}.

Уилла Энглунда, американского корреспондента, в мае 1993 года вызвал в Москву тот же «новый» КГБ на допрос о его связях с двумя учеными. Западный мир удивился, узнав, что Энглунда вызвали в печально известное Лефортово – символ пути в ГУЛАГ и коммунистических расстрельных команд в течение семидесяти пяти лет. Еще более красноречивым символом стал продолжавший украшать кабинет следователя коммунистический герб с серпом и молотом {519}.

Глава 15

Идеологические основы спектакля «Наместник»