Читаем Девушки, которые лгут полностью

Проснувшись на следующее утро, я слышу, что она уже на ногах. Я выхожу из спальни и вижу, что она в кухне, завтракает хлопьями. Она полностью одета, волосы собраны в хвост. Видимо, моя вечная критика принесла плоды: хвост безупречный. Волосы приглажены до зеркального блеска. На ней надета кофта, которая, как она знает, мне очень нравится.

– Прекрасно выглядишь, – говорю я.

– Спасибо, – я замечаю на её губах намёк на улыбку.

Из окна я наблюдаю, как она выходит из дома: её хвост раскачивается в такт шагам. Посреди всех этих бетонных коробок она кажется такой крошечной: маленькая точка, перемещающаяся в пространстве. За свою короткую жизнь она подпустила к себе немногих, а к Хаплиди даже привязалась. Поэтому хорошо, что всё закончилось так скоро. Перед тем, как я оставила его днём ранее, он сказал, что моя дочь может заходить к нему в гости. Будто мне в голову придёт посылать её к нему после того, что он сделал.

У меня больше нет желания общаться с Хаплиди, поэтому, когда он стучится в мою дверь в тот вечер, я сомневаюсь, стóит ли открывать. Он рассыпается в извинениях: якобы он не помнит о том, что произошло, мол, вечером он вышел в город, но много не пил. Видимо, ему что-то подсыпали в кружку. Он стоит у меня на пороге, и я ему даже сочувствую. Но, по правде говоря, потерять его мне не жаль. Глядя на него, я ощущаю пустоту. Я скорблю лишь по будущему, что он обещал для нас. На все его слова я только качаю головой и отталкиваю его от себя, когда он пытается приблизиться. Смотря ему вслед, я ни в чём не раскаиваюсь.

На нём свет клином не сошёлся, а я теперь точно знаю, чего хочу. Например, я больше не хочу работать секретаршей в заурядном адвокатском бюро. Поэтому на следующее утро я просматриваю объявления о вакансиях в газете. Обеденный перерыв я посвящаю тому, чтобы написать и разослать отклики на вакансии в тех фирмах, которые привлекли моё внимание.

Когда я после работы подъезжаю к нашему дому, перед ним стоит карета скорой помощи. Въезд на парковку перекрыт, и полицейский жестом указывает мне поставить машину в другом месте. Нет ничего удивительного в том, что возле нашего дома периодически появляется «скорая»: среди жильцов много пожилых людей, и я не раз видела, как сотрудники неотложки выносят их из подъезда на носилках. Но полиции я до сих пор не видела, и у меня возникает дурное предчувствие. Оставив машину, я направляюсь к группе людей, стоящих у дома.

– Что случилось? – спрашиваю я.

– Несчастный случай, – говорит один мужчина. Выражение лица у него серьёзное.

– С кем… я тут живу, и моя дочь одна дома. Мне нужно попасть в квартиру. Это не с ней…

Человек качает головой:

– Дети не пострадали, – успокаивающим тоном говорит он. – Пострадавший – мужчина, что живёт на первом этаже.

– Хаплиди? – я смотрю на них в полной растерянности, и они переглядываются. – Это Хаплиди?

– Вы с ним знакомы?

– Да… – я откашливаюсь. – Нет. Мы просто соседи.

Поднявшись в квартиру, я обнаруживаю свою дочь перед телевизором с надетыми наушниками. Заметив меня, она улыбается. Я опускаюсь на диван рядом с ней и обнимаю её за плечи. Идёт передача о сурикатах. Близость дочери и наблюдение за этими зверьками на экране даёт мне некое ощущение покоя. Она опускает голову мне на плечо, и я чувствую исходящее от неё тепло. Впервые за долгое время я уверена, что всё будет хорошо.

Хаплиди сидел в саду под окнами своей квартиры. Погода стояла хорошая, и он, видимо, расслабился, закрыв глаза и подставив лицо солнечным лучам. Возможно, когда всё произошло, он дремал. Может, он даже не увидел, как на него падает цветочный горшок, и не почувствовал боли. Я на это надеюсь.

Но странность в том, что никто не признал горшок своим. Оперативники говорят, что этот тяжёлый керамический предмет светло-коричневого цвета летел вниз с приличной высоты, то есть квартир, из которых он теоретически мог выпасть, было несколько. В том числе и моя. Происшествие, однако, имело место, когда я была на работе, так что у меня алиби. Кто-то из соседей сообщает полиции, что на выходных слышал, как мы с Хаплиди ссорились, поэтому полицейские звонят моему начальству, чтобы убедиться, что я действительно находилась на своём рабочем месте. Неделю спустя я вижу, как родственники Хаплиди выносят мебель из его квартиры и загружают её в автофургон. Беседовать с ними снова у меня душа не лежит, поэтому единственную новость о нём до меня доносят соседи. Хаплиди ввели в искусственную кому на несколько недель, и, когда его выведут из неё, он наверняка не будет прежним. У него повреждён головной мозг, и врачи не знают, есть ли шанс на восстановление или ущерб непоправим. Ему требуется круглосуточное наблюдение. Об этом шепчутся на лестничных клетках, выпучив глаза и через слово называя Хаплиди беднягой.