Читаем Девушки, которые лгут полностью

Карабкаться по шероховатой лаве оказалось делом совсем не лёгким: Эльме потребовалась максимальная сосредоточенность, чтобы не навернуться на иззубренных окаменелых наростах. Она не отрывала глаз от земли, пытаясь обнаружить самую надёжную точку опоры, но всё же пару раз мох просел у неё под ногами, и она чуть не потеряла равновесие. Несколько мгновений она простояла не двигаясь – оглядывала великолепный пейзаж. Они находились на южной стороне кратера, не видимые с окружной дороги и с парковки, где оставляли свои машины туристы.

Полицейский из Боргарнеса отметил место, где обнаружили труп, с помощью сигнального жилета, иначе его было бы проблематично найти вновь, поскольку все каменные глыбы были похожи одна на другую. Даже когда они остановились, Эльма не смогла различить местонахождение трупа. Лишь когда оперативник указал ей рукой, она заметила узкое отверстие, наполовину скрытое мхом. Она даже засомневалась, можно ли называть это пещерой: вероятно, слово «впадина» подошло бы лучше. Отверстие уходило под уклон и выглядело совсем не впечатляюще, но когда Эльма присела перед ним на корточки, она убедилась, что это самая настоящая пещера – гораздо более глубокая и просторная, чем она себе представляла. Вход был узким, а вот пространства внутри хватало, чтобы там мог вытянуться в полный рост взрослый человек, хотя, вероятно, ему и пришлось бы немного пригнуться.

Сайвар воспользовался фонариком их коллеги и направил его в темноту. В луче света стали различимы чёрные своды, и Эльма, протиснувшись внутрь через узкое отверстие, осторожно ступила на неровный пол. Едва она оказалась в пещере, как все внешние звуки растворились, уступив место какому-то приглушённому гудению. Возможно, это её собственное дыхание раздавалось эхом в лавовых стенах. Эльма оглянулась на Сайвара, почувствовав укол страха из-за окружившей ее тесноты. Однако собравшись с духом, она вгляделась вглубь пещеры. Когда свет фонарика выхватил из темноты её недра, у Эльмы перехватило дыхание.

Неудивительно, что мальчики приняли тело за тёмного эльфа. На трупе была тёмная одежда, и лежал он так, что голова была несколько приподнята. Череп был не чёрным, а каким-то серовато-коричневым с отдельными клочьями волос. От лица ничего не осталось – кожи не было, только зияющие пустые глазницы и оскаленные в жуткой улыбке зубы.

Сайвар опустил луч фонарика пониже, и в круге света оказались чёрное пальто, синяя майка и джинсы – потемневшие и превратившиеся чуть ли не в лохмотья от долгого пребывания в сырой пещере. Неожиданно луч света ушёл в сторону. Резко оглянувшись, Эльма различила белое, как мел, лицо Сайвара. Тот развернулся, сделал пару неуверенных шагов и согнулся пополам. В следующее мгновение всё снова погрузилось во тьму, и Эльма услышала, как её коллегу вырвало на осколки лавы.

Два месяца

Они говорили, что это нормально. Мол, это ощущение пройдёт со временем.

– Послеродовая депрессия, – утверждала кудрявая, как овца, акушерка, пока я дни напролёт ревела, лёжа на больничной койке. – Большинство молодых мамочек через это проходят, – добавляла она, сочувственно глядя на меня сквозь свои ужасные очки с хромированными стёклами. Больше всего мне хотелось сорвать их с её лица, швырнуть на пол и растоптать. Этого я, однако, не делала, лишь вытирала слёзы и улыбалась каждый раз, когда в палате появлялся медперсонал. Я делала вид, что всё замечательно и что я несказанно рада ребёнку, который даже не входил в мои планы.

Они все на это повелись – гладили мою дочь по пухлым щёчкам и обнимали меня на прощание. Они не видели, как улыбка сползла с моих губ, стоило мне только повернуться к ним спиной, и как слезы полилисьу меня из глаз, когда я села в такси.

С тех пор как я вернулась домой из больницы, окутавшая моё сознание тьма становится всё чернее, и меня не отпускает страх, что она в конце концов поглотит меня. Никакого восторга или радости я не испытываю – во мне лишь пустота. Я засыпаю, просыпаюсь, и начинается очередной день сурка. А она лежит всё там же – эта тёмноволосая малышка, рождённая в многочасовых муках. Даже её плач превратился в некий фоновый шум, который я едва улавливаю.

В первые недели я боролась с желанием взять и как следует её потрясти, когда она начинала хныкать. Мне хотелось только, чтобы она замолчала и дала мне шанс расслышать мои собственные мысли. В те моменты, когда казалось, что от её завываний у меня вот-вот лопнут барабанные перепонки, я от греха подальше выходила из комнаты, иначе я бы действительно растрясла её, как тряпичную куклу.