Именно поэтому, вместо того чтобы звать к себе всех и каждого, чтобы помогли мне убить время, я прошу лишь избранных навещать меня. Когда вокруг все на нервах, это вызывает только головную боль. Я лучше побуду в одиночестве и позволю себе помечтать, как Лэнс, который лежал в такой же койке и думал о том же самом. Но его жутко рвало. Я же провожу время более продуктивно: пишу, играю в судоку и, если мне везет, принимаю в своей палате доктора, чье имя начинается на К. Лэнс снова сел на свой велосипед и выиграл “Тур де Франс”; я дохожу до конца коридора и заставляю себя преодолеть несколько ступенек. Все это взаимосвязано.

Мне не нужны товарищи по несчастью. Никаких “лысиков” или выходных, полных рефлексий и медитаций в ашраме за пределами страны и в компании лысых голов и париков. Лучше уж книга Лэнса под подушкой. Хотя я и облазила множество сайтов. Сайтов о раке, и по большей части о молодых людях, больных раком. Болеть раком может быть довольно одиноко. Мы все стараемся заниматься тем, что до недавнего времени казалось важным и значительным. А теперь я здесь, откладываю в сторону все свои второстепенные проблемы и переживания и пытаюсь выжить. Одна маленькая пузырящаяся трубочка.

Пятница, 20 мая

«А вот и она. Чего желаешь на этот раз? Помучить доктора Л. очередными вопросами? И кого это ты привела с собой, нового парня?”—улыбающаяся сестра Эстер поднимается из-за стола.

Я оборачиваюсь и вижу прямо позади меня седого и морщинистого пациента С6, которому, судя по всему, жить осталось не так уж долго. Обхохочешься, Эстер. Как-то я спросила доктора Л., поможет ли мне, если, невзирая на все туманные прогнозы, я буду выглядеть не такой несчастной, как большинство пациентов С6. Он сказал, что поможет.

Проходить через химию странно. Это меня изнуряет, но то же самое происходит и с раком. А еще знание о том, что химия убивает опухоли, подпитывает меня энергией. В свои лучшие дни, когда я в парике, соответствующем моему настроению, никто из прохожих и не заметит ничего необычного. Помимо ужасной усталости после недельной химии и того, что я лысая, выгляжу я вполне здоровой. В плохие дни болезнь проступает на моем лице, но тогда я прячусь в кровати.

Мне здесь так все знакомо, что я уже с радостью провожу время с медсестрами, которые знают, как меня рассмешить. Я думала, что просто быстро заскочу, чтобы приглушить скуку четвертой больничной недели. Но мгновенно забываю обо всем, когда Эстер начинает рассказывать о своей последней выходке – грандиозном падении вместе с камерой и всем остальным в фонтан в Альгамбре в Гранаде.

Толкая перед собой капельницу по отделению, я захожу в больничную часовню, решив проведать Иисуса и просто сказать ему “привет”. Он всегда дома. В эти дни я регулярно наведываюсь в церковь. Не из-за какой-то там лицемерной идеи наладить отношения с Богом, но из совершенно искренних побуждений как-то скоротать время в больнице. Я вижу Иисуса, который смотрит на меня с высоких балок белой часовни. Тихо, стараясь не нарушить покой, я иду к нему, чтобы поставить свечку за мир во всем мире. А также за надежную стойку капельницы: грозные глаза Иисуса как бы говорят мне, что, если я зажгу свечку только ради себя, это мне ничем не поможет. Я сажусь на одну из белых церковных скамеек. Просто чтобы минутку посидеть. Как для атеиста, агностика или кого там еще молитва – не мой метод. Я смотрю вдаль, погруженная в мысли о прекрасном, пока моя капельница грубым писком не возвращает меня назад к реальности. Послушная, я встаю и иду в коридор на поиски ближайшей электрической розетки. Я устанавливаю стойку в нужную позицию и снова делаю привал.

Достаточно подзарядившись для еще одной прогулки, я бреду к молитвенной комнате для мусульман. А почему бы и нет? У нас свободная страна, да и пятница – первый день выходных в исламе. Я неуклюже повязываю свою кофту вокруг головы, поскольку уверена, что голова должна быть покрыта, и опускаюсь на колени. Кто знает, может, это даст мне потрясающие новые озарения. В последний раз я была в мечети прошлым летом, когда полтора месяца путешествовала по Ирану. Я поехала с подругой, изучавшей теологию. И, пока мы там были, она рассказала мне про зороастризм и общие корни крупных мировых религий.

Мои родители были не то чтобы очень рады, когда я сказала им, что собираюсь в Иран. Но я поделилась с ними результатами проведенных мною исследований, доказывающими, что страна не такая опасная, как нас пытаются уверить СМИ. Кроме того, моя мама в детстве, когда у власти еще был шах, два года прожила в Тегеране. Мой отец тоже там бывал – в семидесятые, когда крокодил и усы все еще были частью его мироощущения. Он ездил из Голландии в Индию до того, как Советы вошли в Афганистан, – тогда регион очень отличался от сегодняшнего. Я видела в его глазах беспокойство, но еще и гордость – это был один из тех моментов, которые доказывали, до какой же степени я дочь своего отца.