Читаем Девушка из Золотого Рога полностью

Джон Ролланд со вздохом развернул письмо продюсера, думая при этом о том, что на самом деле ему следовало писать лирические стихи, а не сценарии, в которых сцены похищения надо снимать на Гавайях. Потом он подумал о продюсере, у которого уже были тысячи метров неиспользованных гавайских съемок и который решил переделать текст только потому, что десять тысяч долларов – это большие деньги.

Перед ним лежала пачка писем со счетами, предложениями, запросами. Все конверты одинаково прямоугольные, с печатью фирмы на лицевой стороне. Только один – квадратный и без печати. Джон Ролланд выудил его из стопки, не подозревая, что за чудо он держит в руках. Тут он сильно покраснел, и голубая жилка выступила у него на лбу, сердце бешено забилось. Он прочитал: «Его Императорскому Высочеству, изгнанному принцу Абдулу Кериму. Очень важно! Просьба переслать!»

Он швырнул письмо в угол и вскочил с места.

– Идиот, – выругался он, потом подошел к телефону, повертел ручку и стал ждать, пока раздастся голос агента.

– Перикл Хептоманидес, – закричал он. – Сколько раз я говорил тебе, что таким письмам место в корзине!

Пьяный продюсер залепетал на иностранном, но абсолютно понятном обоим языке, что-то вроде «ваше высочество».

– Идиот! – крикнул Джон Ролланд и бросил трубку.

Он раздраженно расхаживал по комнате взад-вперед, искоса поглядывая на письмо. Потом решительно вскрыл его и стал читать красиво выведенные турецкие строчки, недоуменно качая головой.

«Анбари, – думал он, – был такой министр. У него есть дочка. Ах да! Кажется, об этом был разговор».

Он закрыл глаза и на секунду погрузился в иной, давно уже канувший в небытие мир. Потом снова покачал головой и сел за письменный стол. Он писал по-турецки, справа налево, странным образом напоминая при этом больную обезьяну. Он выглядел подавленным, его нос выступал вперед, как у хищной птицы. Он писал: «Дорогая Азиадэ! Я больше не тот, кем был раньше, и желаю Вам, чтобы Вы тоже перестали быть той, кем были раньше. Наш господин и император обвенчал нас с вами, но это было в другой жизни. Ваша совесть может быть чиста, потому что меня больше нет. Так что Вы абсолютно свободны. Не все то грех, что им называют. Но я, может быть, и заблуждаюсь, потому что я больше не я. Вы изучаете жизнь моих предков и все-таки тоскуете по мне. Это удивляет меня. Сделайте милость, считайте, что меня больше нет. Если же мне суждено когда-нибудь снова появиться, я позову Вас, но лучше Вам на это не надеяться. Будьте счастливы. Не подписываюсь, потому что меня не существует».

Ролланд запечатал конверт и опустил его в почтовый ящик на этаже.

– Очень удобно, – проговорил он при этом, и неясно было, что конкретно он имел в виду – близость почтового ящика или незнакомую девушку, которую зовут Азиадэ и которая изучает жизнь его предков.

Потом он разделся и лег в постель. Но перед этим, чувствуя подкрадывающуюся боль, быстро выпил еще порцию виски.

«Гавайи, две тысячи метров. Да».

– Да, – произнес Ахмед-паша и обнял доктора Хасу. – Вы кажетесь мне хорошим человеком. Я отдаю вам свою дочь, хотя она была предназначена другому. Да поможет вам Аллах быть Ему верным слугой, это не так просто. Подарите ей много детей, она будет счастлива. Я хорошо воспитал ее, и она знает, как себя вести. Оттолкните ее, если это не так.

Он еще раз обнял Хасу, незаметно всхлипнув при этом.

Счастливый Хаса смущенно смотрел на него.

Азиадэ лежала на спине. Когда Хаса, напоминающий ей большого, беззащитного ребенка, склонился над ней, она ощутила запах его кожи, его дыхание. Ее большие серые глаза были полны желания и страха. Губы Хасы приближались, становясь все больше и больше. Они касались губ Азиадэ, ее лица и продолжали неудержимо расти, и ей уже казалось, что все ее тело исчезает в тонкой расщелине его губ. Его руки скользили по ее шее, рукам, и тело ее отвечало на его ласки. Она отвернула лицо.

– Азиадэ, – прошептал Хаса, обняв ее, и она, обхватив его голову обеими руками, прижалась пылающей щекой к его лбу. Теперь его тело было совсем близко. Он осыпал ее поцелуями, она слышала его дыхание, и ей вдруг показалось, что она перенеслась в какой-то другой, незнакомый ей мир, где все воспринимается острее и ярче, чем в реальном мире. Хаса, как могущественный колдун, обладающий некой таинственной силой, повелевал ею, а она была не в состоянии ему противостоять. Она чувствовала прикосновение его крепких рук и вдруг резко приподнялась, уткнувшись головой ему в грудь.

– Хватит, – серьезно сказала она и облегченно вздохнула.

Хаса встал и смущенно посмотрел на Азиадэ. Он и сам не знал, как оказался на диване, так неприлично близко к этим серым глазам, которые сейчас, неодобрительно улыбаясь, смотрели на него. Зато Азиадэ – знала. Мурлыча какую-то непонятную нудную песню, она опустила подбородок на колени и посмотрела на Хасу снизу вверх. Она ведь появилась на свет в сладких водах Стамбула, она знает толк в любви, ее формах и проявлениях.