Читаем Девственница полностью

Ее горе было ужасно, стыд — еще ужаснее. Май сменился августом, прежде чем она признала, что обманулась в своих ожиданиях. К этому времени Гемптон превратился в помойную яму, в гниющую сточную канаву, кишащую мухами и личинками, рассадник чумы и прочих болезней. Я жалела Марию, однако не могла сдержать радости при словах, о которых долго молилась: «Сестра королевы может оставить двор и вернуться в свое имение».

Назад в Хэтфилд! Я рыдала от радости. Истинно рука Господня даровала мне избавление, за которым я угадывала и человеческую руку — Филипп, как и прежде, защищал меня. Теперь, когда королева не родила, я снова оказалась наследницей. И если б она умерла, выбирать пришлось бы опять-таки из женщин: либо младшие сестры Джейн Грей, либо внучка старшей сестры отца, юная королева Шотландская.

Что до сестер Грей, Филипп знал, что Екатерине Грей на троне не усидеть. А королеву Шотландскую, Марию, которую когда-то сватали за моего брата, теперь обручили с юным дофином, наследным французским принцем. По мнению Филиппа, допустить ее до престола значило бы отдать «его» Англию заклятому врагу! Лучше уж незамужняя девушка и упорная протестантка, чем Франция! Поэтому он велел вновь предоставить мне полную свободу, вернуть положенные принцессе почести и права.

Бедная Мария! Новая горечь, новое унижение — простить меня по приказу Филиппа! И в этот самый горький для нее час Филипп ее покинул. Он заставил ее привезти меня на пристань, как ни просила она дозволения провожать его одной. И здесь он осчастливил меня отнюдь не братским поцелуем в губы, таким долгим, что его люди свиты начали открыто сокрушаться, что их повелитель возделывает не девственную целину «Ньюфаундленда»[6], а истощенную, изборожденную временем почву бедной старушки Англии!

Теперь Марии не по сердцу было мое общество, и я легко получила дозволение на отъезд. Я столько времени провела взаперти — вспомнит ли меня народ? Напрасные опасения! Мое путешествие больше напоминало выезд королевы, чем возвращение опальной затворницы!

— Храни вас Бог, миледи!

— Добрый вам путь, дочка короля Гарри, и возвращайтесь нас защитить!

— Да здравствует принцесса, да сгинет испанская власть!

Я обернулась к своему провожатому, лорду Клинтону:

— Какой они помнили меня все это время? Он мрачно кивнул направо. От Чипсайда к Ньюгейту, мимо собора святого Павла и Флит, мы приближались теперь к Смитфилду, зловещей арене казней. От высокой груды на месте церкви святого Варфоломея к осеннему небу поднималась струйка дыма.

— Огни Смитфилда сохранили вас живой в каждом сердце, ваша милость.

Хэтфилд! Я в одиночестве бродила по холодным, пыльным, непроветренным комнатам, плакала и дрожала. Мне не верилось, что после стольких опасностей и испытаний я снова дома. Догадайтесь-ка, за кем я первым делом послала!

Через три дня после отъезда гонца во дворе зацокали копыта, и маленькая, пухленькая фигурка ворвалась в дом — колыхание юбок, реверансы, потоки слез, и вот снова со мной Кат, моя ненаглядная Кэт.

Всего полдня вздохов, улыбок, доверительных перешептываний, и вот с нами Парри и ее брат. Следующим влетел мой учитель Эскам и уже через час засадил меня за греческий. Эшли, муж моей дорогой Кэт, как и многие другие мои джентльмены, вынужден был бежать за границу, но теперь ему можно было вернуться. Вскоре некоторые дамы, с кем я подружилась при Мариином дворе, — Браун, Рассел и жена адмирала, леди Клинтон, приехали взглянуть, как я устроилась, и остались отпраздновать мое счастливое возвращение.

А костры все пылали.

Они горели все жарче — обезумевшая от горя Мария внушила себе, что Господь гневается на нее за недостаток усердия.

— Я правлю три года, а грех ереси в Англии так и не искоренен! — кричала она Гардинеру.

Так что самый короткий день года осветило пламя горящих тел, и в честь Рождества Христова пылали живые факелы. Пришло Сретенье, и свечи человеческих тел озарили февральское небо.

Из всех утрат одна повергла меня в несказанное горе. Я и сейчас храню это письмо:

«Миледи и принцесса, пишу вам, пока вы не узнали о нашей скорби от других, хотя слезы мешают мне водить пером. Сегодня умер Томас Кранмер, епископ Кентерберийский при вашем батюшке.

Сломленный мучениями, старостью и одиночным заключением, он отрекся, было от своей веры. Но тут его Бог вернулся. Всходя на костер, он сказал: