Я вся дрожала. Почему не пришла Мария? Приемная наполнилась тревожным ожиданием — лорды начали перешептываться. Мой брат сидел на троне неподвижно, как статуя, и его длинное бледное лицо казалось мраморным. Унылый дождь со снегом, барабанивший по оконному стеклу, выматывал нам нервы. Мы ждали. Где же Мария? Она не могла не прийти по приказу короля.

Наконец она появилась.

— Дорогу принцессе Марии!

После Робина, после Эдуарда мне казалась, я готова к любым переменам в ней. Я знала, что она будет ниже меня, в мои шестнадцать, и даже Эдуарда, хотя ему только одиннадцать. Но пока мы росли, она, похоже, становилась меньше и выглядела ребенком, недомерком, как Джейн. Но как она постарела! В тридцать три она была уже старуха. Ее лицо сморщилось… Зубы, что ли, у нее выпали? Ее кожа огрубела и пожелтела, приняв грязно-коричневый оттенок, морщины стали глубже, складка между нахмуренных бровей пролегла, как шрам.

Слепо и жалко щурясь по сторонам, она меня не заметила. Страдальческое выражение ее лица поразило меня в самое сердце. Но ей не суждено было найти здесь сочувствия. Последовавшая сцена была короткой и жестокой.

— Король, мой повелитель, приказал мне спросить у вас, миледи: признаете ли вы власть нашей церкви?..

— И отрекусь от своей веры? — воскликнула она своим низким, как у мужчины, голосом. — Никогда! И вы, милорд, меня не заставите! — Затем, повернувшись к королю, она спросила с горькой обидой:

— Это сделали по вашей воле, сэр? Вы знали, что они творят от вашего имени?

Уставившись на нее, как будто перед ним была Медуза Горгона, Эдуард поднялся на ноги.

— Если вы намерены исповедовать свою собственную религию и отвергать нашу, то вы совершаете смертельную ошибку! — истерически взвизгнул он. — Вы убедитесь, что наши законы нарушать нельзя. Я предупредил вас!

Он сделал Марии знак удалиться. Лорды окружили ее, слегка подталкивая к входу. Она еще пыталась протестовать. Эдуард кивком подозвал меня к себе.

— Ты видишь, какая она упрямая! — сказал он тем же высоким, срывающимся голосом. — Как нам вырвать с корнем ее упорное нежелание расставаться со своей римской ересью и идолопоклонством?

Никогда бы не подумала, что я буду просить за Марию — за женщину, которая до сих пор называет мою мать «блудницей», чья вера сделала меня незаконнорожденной и не признает за мной никаких прав. Но эта травля, эта экзекуция разбередила мне душу. Я вся дрожала.

— Я не сомневаюсь, сэр, но то, что леди Мария…

Лицо Эдуарда побледнело еще больше, и в голосе послышался смертельный холод:

— Не защищай ее, сестра, иначе мы можем усомниться в твоей собственной вере.

Я услышала голос властелина, узнала повелительные интонации своего отца, и земля разверзлась у моих ног.

Глава 11

Как я оплакивала Эдуарда-мальчика, который был и которого уже не стало. Как я страшилась того мужчины, в которого он превращался.

Но временами он снова становился ребенком, ибо он по-прежнему любил бегать и играть, как все мальчишки. На следующее утро, когда сцена с Марией казалась дурным сном, он постучался в дверь моей опочивальни.

Кэт была вне себя:

— Король! Король здесь, а мы еще не вынесли ночной горшок!

— Сестрица, ты где? — Он влетел в мою опочивальню, как двенадцатилетний мальчишка, каким он и был. Как будто и не было другого Эдуарда — жестокого маленького тирана. — Я покажу тебе, как я научился скакать верхом. С милордом Нортумберлендом я могу упражняться гораздо больше, чем при моем дяде.

Мы прошли с ним на двор для турниров и посмотрели, как он скачет по кругу. Он вырос ловким и умелым и гораздо чаще на всем скаку попадал копьем в свисающее кольцо, чем промахивался. Его длинные ноги помогали ему уверенно держаться в седле, как Робину, который учил его всему, что знал сам. Каждый день мы втроем катались верхом, не обращая внимания на дождь и даже снег.

И каждый день Робин выказывал мне небольшие знаки внимания — букетик засушенных цветов или колокольчик для уздечки, чтобы показать, что он по-прежнему мой друг и никогда не забудет нашей детской привязанности. И все же, когда он брал мою руку своими сильными пальцами, или, легко обхватив меня за талию, спускал с лошади, или, улыбаясь, смотрел на меня своими блестящими глазами, я вспоминала, что мы уже не дети.

Теперь я уже не была ничтожной девчонкой, запертой в Хэтфилде, как раньше. После того как Марию, отвергшую протянутую королем оливковую ветвь мира, сослали в ее дальние имения, я стала первой леди при дворе, и со мной считались абсолютно все. Чтобы продемонстрировать свое недовольство Марией, король возвысил меня: теперь, когда я шла в церковь в день Рождества Христова или направлялась в Большой зал обедать с королем, мой шлейф несли герцогини. Я по-прежнему неуклонно следовала протоколу: приближаясь к королю, опускалась на колени шесть раз и отказывалась сидеть под балдахином. Но все знали, кто я такая, и моя гордость и радость росли день ото дня.