Вот так наши мечты тянут соки из нашей реальной жизни. Я не видела, как мой дорогой Гриндал ушел, сказала только пару коротких слов на прощание. Солнце завтрашнего дня, о котором он говорил, еще не взошло, а рука, постучавшаяся на рассвете в мою дверь, была не рукою Гриндала, а моего лорда, который снизошел ко мне как, ангел в своей мужественной красе, но в лице его читалось слово «смерть», и тьма была в его глазах, и вид его бледен.

— Оставьте нас!

Никто не посмел ослушаться его резкой команды. Он оторвал меня от утреннего туалета, мои неприбранные волосы рассыпались по плечам ночной сорочки. От него пахло смертью; я знала, что он принес ужасные известия.

Почему мы остались одни? Мне нужна была Кэт, я…

— Мужайтесь, мадам.

Я вцепилась руками в край стола. Он был напряжен, как натянутая тетива; я тоже дрожала. Голос его дрогнул:

— Миледи, если бы я мог избавить вас от этой печали…

Я едва могла прошептать:

— Сэр, это королева?

В его глазах блеснула тревога.

— Королева? Нет, Боже сохрани. Ваш наставник, Гриндал, слег вчера вечером и больше уже не вставал. Его тело упокоилось здесь, его душу принял Господь.

Сердце мое переполнилось горем. Слезы застилали глаза, я не могла говорить. Я не видела ничего, пока не почувствовала его рядом с собой и не услышала запах мускуса. Его камзол коснулся моего лица. Одна сильная рука поддерживала меня за талию, другая обхватила за плечи, поддерживая голову. Его пальцы гладили мои волосы, лоб, заплаканные глаза.

Он взял меня за подбородок и поднял мою голову вверх. Сквозь слезы я увидела, как лицо, которое я любила, склоняется к моему, и, чувствуя одновременно и горечь и упоение, я уступила.

Глава 5

Так мы стали любовниками. В тот день кончилось мое девичество. Нет, он не похитил мое сокровище, ни в коем случае: еще ни один мужчина не был осмотрительнее, ни один адмирал не маневрировал искуснее. Но когда его пальцы ласкали мою шею, погружались в корсаж, касались моих грудей, а я учащенно дышала, повиснув на его руке, задыхалась от его близости, тонула в его долгих поцелуях, тогда я утратила свою душевную чистоту и познала себя как женщину.

Был какой-то стих о любви:

«Я замерзаю, я горю, я гибну на вершине страсти…»

Не могу вспомнить дальше.

Но мороз и жар я помню до сих пор, как будто это было вчера, и, к своей сладкой погибели, я чувствую их до сих пор. Он был первый, кто разбудил мое тело для этих упоительных восторгов, и именно за это, за его черную душу я отдала ему свою девичью любовь…

А как же Екатерина? Что было с ней, пока мы играли в наши игры? Она не была больна, не лежала при смерти. Ее недуг был из тех, что приключается со всеми женщинами, которые делят ложе с мужчинами!

Кранмер, добрый архиепископ, оказался пророком: сбылись слова, сказанные им, когда она выходила замуж за моего отца. «Чтобы понести, ей нужна любовь молодого мужчины», — сказал он тогда и оказался прав. Спустя неделю после своего первого обморка мадам королева по утрам вставала вся зеленая и призывала в свои покои повитух — предсказывать по синеве ее грудей. Но и без всяких предсказаний вскоре стало очевидно, что она понесла.

Ее радость была столь пронзительна, что я не могла смотреть на нее без злости. Не то чтобы я завидовала ей — ее большому телу, никогда не отличавшемуся стройностью и гибкостью, а теперь раздавшемуся, громоздкому и неуклюжему, ее серой коже и редеющим волосам — ребенок отнимал ее лучшие достоинства. Но, несмотря на это, она преобразилась, как святая, и вся светилась внутренним светом.

А что, если именно в этом причина того, что он оставил ее постель и стал искать моего общества? Он поступал так не из одного только распутства, ведь я была еще девственна, а вокруг любого двора вертится множество шлюх. Наверное, ему хотелось иметь возле себя хоть одну женщину, в душе которой он царствовал бы безраздельно, чье сердце бы начинало учащенно биться при его приближении, которая дни и ночи напролет думала бы о нем, и только о нем, в то время как мысли Екатерины день ото дня все больше занимали ее дитя и ее Бог.

А я? Как я могла обманывать ее?

А как я могла не обманывать?

Потому как моя душа больше мне не принадлежала. Чары, которыми опутал меня мой лорд, заставляли мои губы отвечать ему «да», хотя рассудок говорил «нет». В блестящем зеркале его серебряных речей я по-новому увидела свое отражение: губы — кораллы, волосы — золотые нити, глаза — даже не звезды, а целые созвездия. С его умением покорять женские сердца (а это было основным его талантом) он быстро нашел мое самое слабое место и превозносил мой ум до тех пор, пока не размягчил его и не подчинил своей воле.

Я же была счастлива как никогда.

Ибо он кормил меня страхом, приправив его вожделением и непреодолимым влечением под соусом хитроумных интриг — это дивное кушанье, пища королей! Потом я наелась ее в избытке, и вкус ее потерял свою остроту. Но тогда я впервые ее пробовала, пировала, объедалась — кому после этого захочется позолоченных павлинов, раскрашенных поросят и дроздов в тесте?