Читаем Девственная селедка полностью

Роды были долгими, мучительными, но сына своего я увидела только через полгода. После родов я ослепла. «Истерическая амблио-пия» – сказали врачи. Бедный, бедный Иваныч, как же туго ему пришлось! Крохотный ребенок, слепая жена, которая день и ночь льет слезы… Конечно, и молоко пропало. Врачи говорили, что слепота должна пройти, но она не проходила.

– Иваныч, миленький, прости меня…

– Дурочка, ты ж не виновата…

– А расскажи, какой Петька…

– Петька? Красавец! Здоровенный, толстый, аппетит будь здоров!

Чтобы иметь возможность работать, Иваныч нашел русскую старушку Евдокию Сергеевну, которая жила неподалеку и приходила мне помогать. Испытательный срок он выдержал, его взяли на постоянную работу и платили очень недурную зарплату. Евдокия Сергеевна стала моим спасением.

– Что ж это ты сидишь, а? Ребеночка обиходить и на ощупь можно.

Она приучала меня ко всему и через месяц я научилась сама его мыть, менять памперсы, только еду для него она мне не доверяла.

Я стала меньше плакать.

– Ты, Лали, бери себя в руки, а то муж разлюбит. Мужчины, они такие, больных да несчастных не любят. Он на тебе молодой, красивой и веселой женился, а ты что? Как твоя болезнь называется? Истерическая какая-то штуковина. Значит, надо брать себя в руки, чтобы прошло.

Я старалась, изо всех сил старалась. Но по-прежнему ничего не видела. Теперь меня еще угнетало чувство вины перед мужем. Это был заколдованный круг. Но однажды ночью я проснулась. Иваныча рядом не было. Я хотела позвать его, но тут до меня донеслись какие-то странные звуки. Я не могла понять, что это. Я теперь прекрасно знала все звуки в квартире. Слышала, как рядом чмокает во сне Петька. Тогда я встала и побрела в направлении этих звуков. И вдруг замерла. До меня дошло. Это плакал Иваныч. Плакал неумело, видимо, пытаясь заглушить свой плач. Что со мной сделалось! Я хотела закричать, позвать его, прекратить эту пытку, но поняла вдруг очень ясно: он не должен знать, что я это слышала. Я забилась под одеяло и сказала себе: я должна, я просто обязана взять себя в руки. И справиться с этой истерикой… Если я не справлюсь, то потеряю самое главное – любовь Иваныча.

И так меня потряс его плач, так крепко я вбила себе в башку, что обязана прозреть, что уже через два дня увидела первые проблески света. А через неделю и вовсе прозрела. Это было такое невероятное счастье… Я увидела своего сына! Он и вправду был красавец и вправду толстый, розовый, а вот Иваныч здорово спал с лица, исхудал, постарел… Но был сам не свой от радости. И совсем даже не разлюбил меня, а стал любить еще крепче. И я его.

Я и сейчас еще люблю его, хоть он и умер полтора года назад. И ничего и никого другого мне не надо.

Весь день Лали не попадалась на глаза Родиону. Ее не было и на пляже. Прячется, с удовольствием думал он. Впрочем, Пети тоже не было видно. Наверное, уехали в город, решил он. Но вечером, когда он с Олегом и Вавочкой шел ужинать, его окликнула недурно говорившая по-русски девушка-портье:

– Господин Шахрин, вам тут записка оставили, – она протянула ему конверт.

Он испугался, что приехала девица, которой он обещал эту поездку, но в последний момент передумал. Она была чрезвычайно настырной. Он вскрыл конверт: «Дорогой Родион Николаевич, простите, что уезжаем не попрощавшись, но чрезвычайные обстоятельства требуют срочного отъезда. Спасибо за доброе отношение. Всего наилучшего. Лали Браун».

Он сам ощутил, что бледнеет.

– Родька, что? Что случилось?

– Да ничего, – с трудом выговорил он и нехорошо засмеялся. – Всего лишь облом. – Он протянул другу записку.

– Ну, ты даешь! Побелел как… я уж думал беда какая. Как-нибудь перетопчешься. Ничего же не было, насколько я понимаю…

– Не было, – кивком подтвердил Родион.

– Ну и бог с ней. Оглянись вокруг, сколько баб… И девиц, кстати, вон одна с тебя глаз не сводит…

– Да пошли они все!

– И это тоже правильно!

В Москве началась обычная круговерть и Родион успокоился. Что ж, видно, не судьба. Бывает. Однако, просмотрев фотографии, снятые на Корфу, он обнаружил чудесный снимок Лали. Долго смотрел на прелестное лицо, а потом заказал увеличенный портрет, купил рамку и поставил на письменном столе. Первые дни портрет будоражил его, а потом он привык. Но однажды девушка, которую он пригласил к себе, спросила ревниво:

– Это кто?

– Подруга, – почему-то ответил он.

– Просто подруга?

– Просто подруга, – он начал раздражаться.

– Неинтересная. И старая, – вынесла приговор девушка. Правда очень скоро она поняла, что вынесла приговор себе.

И чего я завелся, недоумевал потом Родион. И решил впредь прятать карточку Лали, когда приведет очередную даму.

Так он и делал.

Прошло полтора месяца. Как-то он вернулся домой и застал приходящую домработницу Валентину Ивановну, что его удивило, обычно она уходила раньше.

– Ой, Родион Николаевич, вам тут с Америки звонили, вроде, брат.

– Брат? И что он сказал?

– Да ничего не сказали, только вот телефончик оставили и еще велели сказать, в Москву собрались. Я боялась, что позабуду все, вот и решила вас дождаться. Телефон какой-то жутко длинный… Может, я чего и напутала.