Девочка с косичками подняла голову и спокойно и равнодушно посмотрела на вошедшую: справа от неё, в трёх шагах, стояла невысокая девица весьма подозрительного вида, лет восемнадцати.

— У вас при себе аусвайс, фройлин! — спросил немец девицу в ядовито-жёлтом берете»

— Да, — она достала из редикюля серый аусвайс с фашистским орлом на обложке.

Немец раскрыл документ и протянул его через стол к самому лицу девочки с косичками.

— Вот посмотри. Это аусвайс удостоверяет личность настоящей Марии Козловой.

— Враньё!

6. ВОЗВРАЩЕНИЕ

Приближение фронта в посёлке почувствовали вскоре после объявления войны. Надвигающаяся опасность с каждым днём нарастала. Сначала тревога охватила посёлок и окрестные деревни Зуи, Мостищи, Ушалы, когда стали провожать первых новобранцев. Зина плакала вместе с женщинами, которые собрались на станции проводить своих сыновей и мужей на фронт.

Вскоре в обольской школе разместился военный госпиталь. Зина вместе с другими ребятами и девчатами ходила в школу выносить на улицу парты, расставлять в классах койки. Появились первые, привезённые откуда-то издали раненые. В этом наспех устроенном госпитале она помогала, так же как и другие девочки, санитарам: ходила за водой для кухни, разносила обеды, читала раненым скупые сводки с фронта. Каждый день, с утра до вечера, а случалось и ночью, ока дежурила в госпитале. Днём она старалась держать себя в руках: была сдержанна и собранна, но нередко, придя домой, тайком, чтобы не заметила бабушка, тихо плакала. Ей было всего-навсего пятнадцать лет и по существу она была ещё ребёнок, но уже эти первые тяжёлые впечатления от госпиталя суровили её мягкий характер, ожесточали и сжимали в кулак волю.

В короткое время за каких-то несколько дней девочка сильно изменилась, стала серьёзней. Бабушка не узнавала Зину и, часто глядя ка неё, вздыхала и спрашивала:

— Что с тобой, Зинок? Не заболела ли ты?

— Нет, — отвечала Зина. — Маму вспоминаю часто. Скучно.

— Тоскуешь по дому. Не думай особо часто. Всё обойдётся. Напиши лучше письмо.

И Зина писала письма домой. Сообщала о своей и Галиной жизни в Оболи. А когда над посёлком с надрывным тревожным гулом стали пролетать немецкие самолёты с чёрно-жёлтыми крестами, она написала маме: «Не уехать ли им из деревни домой?»

Но на это письмо Зина не получила ответа. Случилось вот что: через Оболь прошла группа красноармейцев. Командир забежал в школу, передал приказ об эвакуации. Госпиталь спешно вывезли на восток, а вскоре со стороны Полоцка стала отчётливо слышна артиллерийская канонада и ружейная стрельба. На шоссе появились беженцы. Шли они в одиночку и группами. Ефросиния Ивановна забеспокоилась и стала срочно собирать Зину и Галю в дорогу.

— Мне уж старой не убежать. Видно, здесь и помирать придётся. А ты, Зина, уходи с Галей. Ты взрослая… С людьми не пропадёшь. Дорогу домой отыщешь. Я бы вас не пустила, но тут вам оставаться нельзя. Ну как немцы нагрянут. Беда приключиться может. Что я матери тогда скажу. Идите с беженцами, да побыстрей. Прямо на шоссе, на Витебск. Там, может, на поезд пристроитесь.

Она завязала им в платок еды на несколько дней, потеплей одела и сама проводила до шоссе. И пока девочки не скрылись из виду, Ефросиния Ивановна всё стояла у края дороги, вытирая платком слёзы. Они шли на восток по асфальтированному шоссе, к Витебску, с небольшой группой беженцев, среди которых были одни лишь женщины, старики да дети. Шли быстро, подгоняемые канонадой, которая, не умолкая, гремела за спиной. К’полудню гул и ухающие удары, похожие на непрерывные грозовые раскаты, стали раздаваться в стороне слева, а потом справа.

Галя быстро выбилась из сил и вся исхныкалась, Растрепавшиеся волосы прилипли ко лбу и щекам. Она брела, спотыкаясь, запрокинув к небу голову, закрыв глаза, и монотонно повторяла одно только слово:

— Пить… Пить…

— Потерпи, — успокаивала её Зина. — Нет воды. Ты же всю выпила.

— Пить хочу.

— Вот дойдём до колодца, тогда попьём. И ноги ополоснём. Усталость как рукой снимет. Терпи.

Время от времени, когда Гале было совсем невмоготу идти, она останавливалась, тянула сестру за руку и мотала головой: «Не могу».

Зина, сама обессиленная и измотанная долгой дорогой, брала сестрёнку на руки и несла. Она видела, как торопятся люди, обгоняют их, и потому шла без передышки километр-другой, давая младшей немного отдохнуть, а затем брала за руку и вела за собой дальше. Иногда, чтобы как-нибудь отвлечь себя, она вспоминала Ленинград, свой дом, мать, отца. Старалась представить, как они там сейчас живут, что делают. И в такие минуты думала, как они появятся в доме, как громко постучат в дверь, как удивится и обрадуется им мать…

На ночлег они устроились в стоге сена, сиротливо и одиноко стоящем на краю скошенного луга. Стрельба с вечера стихла. Зина раскопала в сене просторную нишу, и они улеглись в неё, плотно прижавшись друг к другу. Разговаривали мало и шёпотом и, пока не заснули, долго видели из своего укрытия, как за тёмной пилообразной кромкой леса полыхает багровое зарево пожара,