Интерьер дома дядь Андрея был не менее забавным, чем фасад, но это уже дело рук и вкуса супруги. Стены украшали розовые обои с широкими вертикальными полосами и огромными тёмно-розовыми цветами, похожими на пионы. Окна и дверные косяки были выкрашены в жёлтый цвет, и на них также висели жёлтые шторы с узором из скрученных цветов. На полу лежали коврики и дорожки, некоторые, связанные хозяйкой. Старая, но простая и добротная мебель, печка в углу….

Сидели на кухне. Тёть Пана суетно накрывала на стол, то и дело, посматривала на Маринина, вздыхала, и видимо, хотела что-то узнать, расспросить, посочувствовать, но знала, что деду (так она называла этого старого козла последние лет двадцать) это не понравится.

— Иди. Развздыхалась…. Вся напасть от баб. Я бы всех в пропасть! — завёлся ни с того ни с сего дядь Андрей, впрочем, Маринин этого не заметил.

— Не надорвись! — воинственно ответила супруга и скрылась в соседней комнате, зацепив штору.

— Раскудахталась! Много воли вам дали! — почти прокричал он ей вдогонку, но скорее для себя, чем для неё.

— Хвать страдать, поклюй.

— Не буду. Спасибо.

— Ну, за покойную, всё равно надо, — дядь Андрей взял бутылку из-под красного вина и разлил в гранёные рюмки прозрачную жидкость с резким запахом.

Маринин поёжившись, взял рюмку, выпил.

— Вот, а теперь закуси. Жить будешь.

Маринин посмотрел на деда с благодарностью, за то, что он с ним возится.

— Да, девку жалко, маленькая видимо совсем.

Маринин вопросительно посмотрел на него.

— Ваши же и говорили.

— Понятно.

Дядь Андрей пополнил рюмки. Выпили.

— И ведь не видно не слышно, что кто-то в доме-то! Вот, поди, теперь, узнай, что да как?

— Меня не было две недели. Чуть больше. Работы много, — как-то сразу оправдался Маринин.

— Я тебе, что хотел сказать, — дед подался вперёд, секретно прикрывая рукой рот, и недоверчиво глянув на занавеску между комнатой и кухней, — Артёмка отошёл малость, и я так понял, что он вчера Гарика видал.

— Какого Гарика? — непонимающе и даже сердито буркнул Маринин.

— Да, пастух мой, который Вербу загубил и убёг. Я думаю, может это он, это самое…. Потому как, у нас смраду нет, — уверенно и гордо заключил дядь Андрей.

— Оказывается, так просто. Наверняка, он знал, что дом пустовал, залез, а там Надя! — осенило Маринина.

— Вы думаете, это он дом поджог?

— Понимаешь, он пришёл вчера и весь вечер гыгычет, гыгычет, я его понимаю через раз, но слышу, он про Гарика говорит, это я уже знаю. Придолбал, прямо! Я на него прямо гаркнул, чтоб не кликал говнюка этого. Только знаешь что….

Ошарашенный Маринин смотрел пытливо, собираясь спросить, но дед его остановил.

— Погоди, Матвейка, — дядь Андрей положил руку на руку Маринина. — Артёмку допрашивать не дам, он и так слабенький. Вот, я тебе сказал, как было, а ты уж думай, что с этим делать.

Маринин хоть и старался не показать, обиженно сложил руки на груди. Потом подался вперёд, и, уперев локоть в стол, надавил пальцами на болезненные глаза. Видимо, немного полегчало и он, не спрашивая дядь Андрея, будет—не будет, налил себе полную рюмку и тут же выпил.

Глава двадцать седьмая

Маринин пытался работать.

Собственно, можно было и не пытаться, потому что все только и говорили о том, что у главного по малолеткам дачу сожгли и кого-то ещё. За эти два дня он так устал от вопросительных, сочувствующих, негодующих и подозревающих взглядов, и что бы ни с кем не встречаться, пришёл на работу на два часа раньше. Это уберегло его от общения с ещё одной сочувствующе негодующей дамой — Катей, которая, как всегда, оказалась права. И всё это случилось, потому, что он её не послушал и не продал дом.

— Да, зря. Надя была бы жива. А если бы и нет, — он вспомнил про её тёмную прядь — признак короткой жизни — то, по крайней мере, не в доме, а где-нибудь…, — но он не мог подобрать подходящего места, где бы могла спокойно и тихо умереть Надя.

Мысль о том, что эта некогда красивая девочка теперь находилась в морге, на какой-нибудь полке или каталке, накрытая простынёй, которой уже накрывали кого-то, и то, что Высочин с патологоанатомом будут считать количество ссадин и ушибов, характер и размер ожогов на её замученном теле, терзала его. И понимая, что надо стараться об этом не думать, упорно, раз за разом, домысливал «как дело было». Когда она его заметила? Что он ей сказал, а она? Долго ли он её мучил? И зачем???

— Плакала, конечно, просила, чтобы не трогал её. Такого ужаса натерпелась, Господи! Зачем я её оставил в доме? Зачем вообще привёз туда? Надо было проехать мимо! Ну, или сказал бы, что дом не мой. Нет, всё выложил!

Он осунулся и пребывал в состоянии, граничащим с безразличием и злобой, болью, обидой, непониманием и желанием просто что-нибудь уничтожить — разбить, сломать, растоптать.