Читаем Девочка на шаре полностью

Ленни ласковым движением погладила надорванный конверт, будто это притихший зверек, уставший баламутить, приставать, грызть. Она и Эйсбар никогда не говорили о любви, страсти, о домашнем будущем — даже представить невозможно, как бы говорили. В сущности, они соблазнили друг друга на киносъемочной площадке, которой тогда был дирижабль. В воздухе над землей. И потом сразу — телесный гон, вожделение родственного свойства у обоих. И гон этот, чувственный азарт, отчаянно откровенный, оказался на удивление естественной частью того, чем они занимались. Они ищут мизансцены, выбирают ракурсы съемок, углы взгляда на придуманные и реальные истории. То есть занимаются материализацией своих иллюзий, ведь так? На пленке — и на экране, и на снимке. И в жизни.

Ленни поднесла к лицу конверты, все три, разорванные ее испуганными руками. Она скользила губами по размытым чернилам, быстро постаревшим, и в которой раз пыталась уловить запах своего надменного друга, своего наглого любовника. В первом письме он описывал оранжевую ночь и своего ассистента — англичанина, выросшего в Бомбее: «…худого настолько, что легко может спрятаться за фонарный столб». Во втором — подробное описание кровати, вырезанной из ствола дерева: «Представь, что ты ложишься в цветок, лепестки которого — ладони юных человеческих существ». В третьем, совсем странном — пересказ волнений оператора, Андрея Гесса, по поводу того, что он теряет цветное зрение: «Он утверждает, что существуют только оттенки зеленого и камера на него злится, особенно перед закатом, злость камеры выражается в том, что она снимает лишь отдельные предметы, игнорируя всю картинку в целом. Скажем, снимает стакан, а стол, на котором он стоит, кресла вокруг стола, саму комнату — нет. Проверить, то есть проявить пленку мы тут не можем — ее повезут или в Калькутту, или в Лондон, или прямо в Москву». В тот же день она услышала, как на студии обсуждают письма Гесса, — оказывается, он писал их самым неожиданным людям, с которыми едва был знаком; и страницы тех писем были испещрены безумными подробностями искривленного мира.

Ленни выпросила тогда у монтажера, стоявшего адресатом, письмо Гесса. И, конечно, пыталась найти в нем хоть строчку об Эйсбаре. Ни слова!

По широким ступенькам лестницы застучали каблучки, гулко хлопнула дверь. На улице уже начинало темнеть. И Ленни почудилось, что ее опьянил едва заметный, приторно сладкий запах, исходивший от листков, — а они убраны обратно, в самые глубины шкафа. Воды со льдом в кондитерской на углу? «Нет, просто дайте, пожалуйста, два кубика льда! Немыслимо болит голова. Благодарю — и вот эту салфетку. Спасибо». Лед — к вискам, глубокий вздох. Господи, как же она хочет к нему, оказаться рядом, прижаться, увидеть то, на что насмешливо смотрят его глаза. Поехать в дребезжащем поезде, а лучше — полететь на опасном самолете и всю дорогу не знать, чего больше бояться: падения железной птицы или встречи с тем, кого она внезапно перестала ненавидеть. Однако надо как-то вернуть свою злость. «Надо как-то вернуть злость», — повторяла Ленни, перебегая с тротуара на тротуар.

Опоздала. Дверь «Иллюзиона» уже была заперта. Взвизгнула кошка, скрипнула дверь, эхом пронесся чей-то крик — и отозвался с другой стороны улицы смехом. Ленни села на ступеньку. Вот и посмотрела на своего индийского принца! Один плюс — если у него хватило совести глянуть в зал, то ее, милостивый государь, ни в первом, ни в каком другом ряду не было! Мысли ее скакали со ступеньки на ступеньку: влезть в окно, пробраться в будку киномеханика, найти пленку, засунуть ее за щеку — то есть за шиворот — и мчаться на студию. Пробраться через трубу? Или наоборот — через подвал? Сидеть тут до утра — и ждать первого сеанса. Ленни поежилась — к утру легко можно околеть от холода. Да и на афише написано, что дается только один сеанс. Ну и прощай, злой Эйсбар! Она решительно встала, погрозила вывеске кинотеатра кулаком. И неожиданно в одном из маленьких окошек верхнего этажа зажегся свет.

Киномеханик, частенько ночующий в своей уютной каморке, открыл форточку, мелькнул огонек зажженной сигареты.

— Господин с дымком, вы случайно не умеете крутить кинопленку? У вас есть пленка «Русский режиссер Сергей Эйсбар снимает в Индии религиозную драму!»? Это очень важно! Умоляю, помогите! Откройте, пожалуйста, откройте дверь! — взмолилась Ленни, удивляясь своей глупой откровенности.