Читаем Девочка и пёс полностью

Сойвин медленно обреченно расстегнул ремни и бросил на землю все свои многочисленные клинки.

— И нож из сапога, — подсказал Хишен. Затем сделал знак и один из разбойников проворно подобрал оружие бриода и унес прочь.

Хишен улыбался. И его улыбка казалась Сойвину жуткой. Но вот он снова помрачнел и, покачивая топориком, проговорил:

— Альче, приведи сюда из подвалов всех кто там есть. Там должно быть что-то около дюжины дармоедов из каравана Каншуви.

Самый молодой из бриодов тут же бросился исполнять приказ.

Сойвин растеряно усмехнулся, ему показалось что он догадался что замыслил мивар. Чудовищное доказательство того что он, Сойвин, точно такой же душегуб и подонок как и все в Гроанбурге. Но кто бы сомневался. На миг в его голове возник образ прекрасной Тайвиры и он ощутил терпкий привкус горечи, из-за мимолетной глупой фантазии, он окончательно исковеркал свою судьбу. Но горечь тут же уступила место черной вязкой апатии, заволакивающей душу беспросветной пеленой усталости и покорности. Будь что будет. Уже ничего не исправить, не изменить, и чтобы Хишен не придумал, это уже не важно. Совершенно не важно. Его жизнь закончится не сегодня, это уже случилось два года назад. Ему остро захотелось побыть одному, там где только небо, деревья и какой-нибудь водоем, там где его усталая, измождённая, смертная душа сможет еще раз послушать тишину вечности и соприкоснуться с покоем бесконечности, там где будет только он и этот громадный чудесный мир, такой равнодушный и такой прекрасный. В этом мире порой непросто жить, порой даже невыносимо, но вся эта сложность, невыносимость в самом человеке, в его сердце, мир, Вселенная здесь ни при чем. Она не ведает ни Добра, ни Зла. Сойвину припомнилось как эти суждения ему внушал пожилой сморщенный пилигрим, бредущий неизвестно откуда в какое-то очередное святое место. «То что мы считаем злом это лишь несовпадение наших желаний с реальностью, не более того», говорил пилигрим. Молодой человек усмехнулся про себя: «Ну да, так оно и есть. Мне вот хочется жить, иметь свой дом, быть вместе с такой девушкой как Тайвира, а в реальности меня закопают по шею в землю и Хишен будет колотить меня по голове палкой и отрезать по кусочкам мои уши. Никакого зла и страданий, просто моё желание не совпало с реальностью».

Вскоре Альче и несколько его подручных пригнали на площадь группу полуголых, оборванных людей. Пленники сбились в кучу и тревожно и испуганно оглядывались по сторонам. Правда двое или трое из них смотрели на разбойников спокойно, мрачно и даже с некоторым вызовом. Среди них был и Дэйн, близкий друг Самала — того самого охранника из «Бонры», которого Хишен легко и без раздумий зарубил топором дабы побудить купца Каншуви вести себя посговорчивее. Впрочем, их дерзость ни на кого не производила впечатления. Разбойники жадно и с нетерпением наблюдали за происходящим, готовясь увидеть очередную кровожадную выходку своего могучего жестокого атамана.

Хишен сделал знак и его люди умело и быстро расхватали пленников, поставили их на колени, связали за спиной руки и набросили на шеи тонкие удавки.

— Выбери троих из них и перережь им горло, — сказал мивар. — А остальных я отпущу. Клянусь черной душой Элриха.

Сойвин, глядя в землю, не шелохнулся, словно и не услышал этого кровожадного предложения.

— Дайте ему нож, — приказал Хишен.

К ногам Сойвина упал большой охотничий нож с широким чуть загнутым клинком.

— Возьми. — Повелительно произнес Хишен.

Молодой бриод поднял на него глаза и отрицательно покачал головой.

— Убьешь троих, спасешь почти дюжину, по-моему хорошая сделка. Точно не хочешь?

Сойвин холодно глядел на мивара. Тот усмехнулся и покачал головой.

— Хорошо. Тогда я прикажу все их посадить на кол.

Сердце Сойвина забилось сильнее. Он прекрасно понимал, что мивар вполне способен на это. И тем не менее пожал плечами и равнодушно произнес:

— Поступай как хочешь. Мне-то какое до всего этого дело?

Мивар снова усмехнулся и, повернув голову, приказал:

— Вархо, организуй. Начни вот с неё. — Хишен указал топориком на русоволосую растрепанную полноватую женщину лет пятидесяти.