Читаем Девятый император полностью

- Ратислав, прошу тебя, - Хейдин шагнул к юноше, но тот так посмотрел на ортландца, что Хейдину стало не по себе. – Во имя всех богов, что с тобой?

- Отпусти Заряту, пес, - велел Ратислав, натягивая тетиву, - или тебе конец. В последний раз говорю.

- Стреляй! – засмеялся Узун. – Попадешь в брата!

- Не попаду, - ответил Ратислав и спустил тетиву. Стрела угодила Узуну между глаз, с хрустом пробила голову половца навылет.

Трупы разбойников выволокли во двор. Чуть ли не весь Чудов Бор собрался, чтобы на них посмотреть. Люди подходили, смотрели на мертвецов, испуганно крестились, шептались. Одного из убитых сельчане узнали.

- Гляди-ка, уж не Жила ли?

- Он самый! Эй, люди, смотрите – Афонька Жила мертвый!

- Дожил, что татем окаянным стал! А ведь при церкве-то был…

- Ага, и пожертвования пропивал. Расстрига, апостат *! Туда ему и дорога…

Хейдин сидел на крыльце дома, равнодушно следил за происходящим, положив на колени меч. Липку и Заряту бабы увели в соседний дом. Ратислав куда-то убежал. Зато появились староста Дорош, которого Липка называла Куроплясом, его неизменный спутник, носатый Додоль, и маленький седобородый человек в темном облачении. Хейдин сообразил, что это местный жрец.

- Б-благослови тебя Б-бог, боярин Олекса Бориславич! – сказал Дорош, подойдя к ортландцу и кланяясь. – Воин ты в-видно, каких п-поискать. Все село спас.

- Я Липку и ее брата спасал, - ответил Хейдин.

- А через то всех нас от татей безбожных избавил, - вставил Додоль. – От всего обчества тебе за то поклон и почет.

* Апостат – еретик ( от греч. «апостазия» )

- Этих зарыть надо, - Хейдин кивнул в сторону мертвецов. – Я эту погань хоронить не собираюсь.

- Бог велел нам прощать врагов наших, особливо поверженных, - сказал жрец.

- Они не мои враги, - возразил Хейдин. – Они враги женщин и детей. Против меня они мелковаты будут. Четверых засек, а рука даже не устала.

- Четверых? – не удержался Додоль. – А кто же пятого татя кончил?

- Ратислав.

- Мальчонка этот? Ни в жисть не поверю!

- Верь, не верь, а Ратислав не струсил. Так разбойника стрелой прошил, что залюбуешься. Сколько живу, такого выстрела прежде не видел.

- Грех это – смертоубийству радоваться, - сказал жрец. – Они хоть и тати, а души живые. Скорбеть о них надо, Бога просить о милости над ними. Ты бы на исповедь сходил, покаялся.

- Так что, закопаете? – спросил Хейдин старосту, не удостоив жреца ответом.

- З-закопаем, не изволь сомневаться, б-боярин, - поспешно ответил староста. – Все, к-как положено будет.

- Лошадей их бедным семьям раздай, - сказал Хейдин, - оружие кое-какое я заберу. И вот еще, похоронщикам твоим, - Ортландец выудил из своего тощего кошелька один из трех своих серебряных галарнов, бросил старосте.

- Щедро! – восхитился Дорош. – Истинно п-по хрестьянски.

- Панихиду бы по убиенным надо заказать, - осмелился предложить жрец. – Все ж души живые…

- По этим? – возмутился Додоль. – Все равно в ад попадут, псы!

- Богу виднее, куда их определить, - возразил жрец.

- Святой ты человек, отец Варсонофий! – покачал головой Додоль.

- Правильно он говорит, - произнес Хейдин и отдал священнику вторую монету. – И помолись нашим… нашему Богу за Ратислава.

- Благослови тебя Бог, боярин! – сказал священник, осенив Хейдина крестом.

С улицы во двор въехала волокуша, запряженная тощей лошаденкой. На волокушу начали укладывать тела разбойников, по двое зараз, вывозить со двора. Разбойничьих коней свели быстро, и сбрую прихватили. Хейдин забрал только оружие Субара: достал из седельного мешка железный шлем с бармицей, снял с седла лук с колчаном, полным стрел, и саблю тоже забрал. Остальное оружие разобрали крестьяне: ножи и топоры были в их хозяйстве вещами незаменимыми, да и железо стоило дорого. Постепенно двор опустел. На снегу остались только кровавые пятна и конский навоз. Священник ушел вместе с похоронщиками – отпевать убитых. Додоль и староста Куропляс тоже собрались уходить.

- Баб пришлите! – велел напоследок Хейдин. – Дом от крови отмыть надо и прибрать внутри.

- Все сделаем, не сомневайся, - угодливо закивал Додоль, пятясь к воротам.

Староста ничего не сказал; один из разбойничьих коней очень ему приглянулся, и он спешил прибрать его себе, пока кто-нибудь не опередил. Хейдин остался сидеть на крыльце один. На него накатило полное безразличие ко всему происходящему вокруг него. Хотелось лечь и заснуть, и спать долго-долго. Ярость, гнев, злоба давно прошли. Теперь ортландец хотел только одного – тишины.

- Дядя Хейдин!

Ратислав стоял у угла сруба, виновато смотрел на Хейдина. Лицо юноши было болезненно бледным, глаза окружены синяками.

- Ты где был?

- Я…рвало меня шибко. Плохо мне было, дядя Хейдин.

- Подойди ко мне.

Ратислав приблизился, нервно теребя шапку в руках. Ортландец долго смотрел ему в глаза, потом протянул руку.

- Спасибо тебе, - сказал он. – За Заряту.

- Ой, не говори о том, дядя Хейдин! Как вспомню, ажно трясетсявсе внутри.

- Как же ты сумел так точно выстрелить? Опытный лучник и то бы не решился.