Читаем Девятый Дом полностью

«Черный вяз» строили на манер английского особняка – одно из проявлений претенциозности, охватившей Дэниела Тэйбора Арлингтона, когда он сделал состояние. Но по-настоящему убедительным дом стал, только постарев, – медленно ползущие время и плющ совершили то, что не удалось деньгам.

Родители Дэнни бывали в «Черном вязе» лишь наездами. Иногда они привозили подарки, но чаще игнорировали сына. Он не чувствовал себя нежеланным или нелюбимым. Его миром был дед, домработница Бернадетт и загадочная мрачность «Черного вяза». Добавлением к обучению в государственной школе служил бесконечный поток репетиторов – фехтование, иностранные языки, бокс, математика, фортепьяно. «Ты учишься быть гражданином мира, – говорил его дед. – Манеры, сила и эрудиция. Если не одно, так другое всегда тебе поможет». Помимо практики, в «Черном вязе» было не слишком много развлечений, и Дэнни нравилось уметь все хорошо не только из-за похвал, которые он получал, но и из-за чувства, что перед ним широко распахивается очередная новая дверь. Он преуспевал в каждом новом предмете и всегда ощущал, что к чему-то готовится, хоть и не знал, к чему.

Его дед гордился тем, что он не только голубой крови, но еще и голубой воротничок. Он курил сигареты «Честерфилд» – бренда, которым его впервые угостили в цеху фабрики, где по настоянию отца он проводил каждое лето, и ел за стойкой закусочной «Кларкс», где его называли Стариком. Он слушал и Марти Роббинса, и музыку, которую мать Дэнни описывала как «театральность Пуччини». Она называла это ролью человека из народа.

Дэнни никто особо не предупреждал о приездах родителей. Его дед просто говорил: «Бернадетт, завтра накрой стол на четверых. Дармоеды удостоят нас свои присутствием». Его мать была профессором искусства эпохи Возрождения. Он не совсем понимал, чем занимался его отец – микроинвестированием, формированием портфелей, хеджированием на иностранных рынках. Работа его, казалось, менялась с каждым визитом и, казалось, дела никогда не шли хорошо. Что Дэнни знал, так это то, что его родители жили на деньги деда и нужда в дополнительных средствах была причиной их наездов в Нью-Хейвен. «Единственной причиной», – говаривал дед, и Дэнни не решался с ним спорить.

Беседы за большим обеденным столом всегда сводились к продаже «Черного вяза» и стали более настойчивыми, когда квартал вокруг старого дома начал возвращаться к жизни. Какая-то нью-йоркская скульпторша купила обветшалый старый дом за один доллар, снесла его и построила просторную студию открытой планировки для своей работы.

Она убедила своих друзей переехать вслед за ней, и Вествилль вдруг стал казаться модным.

«Продавать надо сейчас, – говорил его отец. – Когда земля наконец чего-то стоит».

«Ты знаешь, каков этот город, – говорила его мать. Этот город. – Долго это не продлится».

«Нам не нужно столько места. Оно пропадает даром; одно содержание этого дома обходится в целое состояние. Переезжай в Нью-Йорк. Так мы с тобой будем чаще видеться. Мы могли бы найти тебе дом со швейцаром или ты мог бы переехать в место потеплее. Дэнни мог бы учиться в Дальтоне или стать пансионером в Эксетере».

Его дед отвечал: «В частных школах из мальчиков делают слабаков. Я больше не совершу эту ошибку».

В Эксетере учился отец Дэнни.

Иногда Дэнни думал, что его деду нравится дразнить Дармоедов. Дед внимательно разглядывал скотч в своем стакане, откидывался в кресле, подставлял ноги поближе к огню, если была зима, созерцал зеленые скопища вязов, нависающие над задним садом летом. Он словно об этом раздумывал. Он перебирал, куда лучше переехать, в верхнюю часть Вестпорта или нижнюю часть Манхэттена. Он рассказывал о новых кондоминиумах, которые строят рядом со старой пивоварней, и родители Дэнни горячо, с надеждой поддакивали, куда бы ни завела его фантазия, надеясь прийти к новому взаимопониманию со стариком.

Первый вечер их приезда неизменно заканчивался словами Я над этим подумаю, щеки его отца краснели от выпивки, а мать бодро сжимала кокон роскошного кашемира на своих плечах. Но к концу второго дня Дармоеды становились беспокойными, раздражительными. Они давили чуть сильнее, и его дед начинал давить в ответ. К третьему вечеру они спорили, и огонь в камине искрился и дымился, когда никто не вспоминал, что пора подбросить в него новое полено.

Долгое время Дэнни гадал, почему его дед продолжает играть в эту игру. Только гораздо позже, когда его дед скончался, а Дэнни остался в темных башнях «Черного вяза» в одиночестве, он осознал, что деду было одиноко, что, возможно, его обычной рутины в виде похода в закусочную, сбора ренты и чтения Киплинга не хватало, чтобы заполнить темноту в конце дня, что он, возможно, скучал по своему глупому сыну. Только тогда, лежа на боку в пустом доме в окружении гнезда из книг Дарлингтон понял, как многого требовал «Черный вяз» и как мало он отдавал взамен.