Читаем Девятный Спас полностью

– Лёш… Хотя, раз ты ныне Попов, так, может, уже и не Алексей? В прошлый-то раз ты звался как-то по-чудному, язык сломаешь.

– Кавалер Ансельмо-Виченцо Амато-ди-Гарда. После расскажу, как Поповым стал. Но и ты ведь теперь Микитенко.

– Это всё равно что Никитин. Нет, правда, откуда ты…

Но бывший цесарский кавалер поднёс палец к губам. Друзья подошли к неказистой постройке, стоявшей наособицу от остальных.

– По дороге потолкуем. Это Тряпичная изба. Тут Юла сидит, главный шпиг. Надо тебя переодеть.

В длинной комнате какой рухляди только не было: богатые купеческие шубы и нищенские рубища, расшитые серебром сапоги и драные лапти, собольи шапки и дырявые колпаки. А ещё, всяк в своём отсеке, сумы да кисы, трости да палки, скоморошьи бубны с дудками – всего не перечислить.

Вертлявый мужичонка по прозванью Юла (его крестильного имени никто не помнил) закланялся гвардии прапорщику, спрашивая о здоровье. По его услужливой, приниженной повадке было никак не догадаться, что это не мелкий подьячий, а начальник многочисленного войска слухачей, доводчиков и шепотников, без которых Преображёнка, как паук без паутины. Есть люди, кто, обладая и силой, и властью, любят изображать сугубое самоуничижение, испытывая от того особенную сладость. Что такое обычный агент Иностранного приказа против главного шпига? Но Попов был офицер Преображенского полка, Юла же никакого чина не имел, и на этом основании гнул спину чуть не до земли, величал гостя «благородием», сам же постреливал острым, приметливым взглядом то на гвардии прапорщика, то на запорожца.

Услышав о важном задании, полученном от самого князь-кесаря, Юла заизвивался с удвоенным рвением.

– Всё исполню, благородный сударь! Ты мне только разъясни, что твоей милости угодно, а уж я, твой холопишко, расстараюсь. Умишко у меня убогий, так что обскажи появственней.

За две недели, проведённые при Внутреннем полуприказе, Алексей не раз имел возможность убедиться, что «убогий умишком» шпиг всё схватывает на лету, никогда ничего не забывает и повсюду суёт свой нос.

– Вот этого молодца надобно обрядить так, чтоб на монастырском дворе на него не оглядывались.

Большего Юле знать не полагалось. Шпиг выпрямился, мгновение-другое разглядывал Дмитрия круглыми, лишёнными выражения глазами. Крикнул куда-то в глубину своей сокровищницы:

– Мишка, Прошка! Стрельца бескоштного! На два аршина восемь вершков.

– Скидывай свою казацкую одёжу, – велел Алёша.

Оседлец приятелю срезал ножом.

– На, после приклеешь. Эх, волоса у тебя коротки. Ну ничего, шапкой прикроем.

– Лицом больно бел, да чист, – посетовал Юла. – Оборотись-ка, сокол.

Помазал Дмитрия какой-то дрянью, бороду растрепал, сунул в неё соломинку, да хлебных крошек.

Помощники вынесли латаный стрелецкий кафтан зеленого сукна, портки, жухлые сапоги.

– Хорошо, – одобрил Алёша. – Теперь дай арестных кумплектов, что я из Голландии гехаймрату присылал.

– Это снурочек кожаный с ротовой грушкой? Чтоб вора связать и кляпчиком умолчать? – Юла причмокнул. – Ох, хорошая вещь. Места не занимает, узлами не путается, а уж так-то удобна, так-то ловка! Ярыжные не нарадуются. Сколь тебе?

– Дай десяток. А лучше дюжину.

Главный шпиг прищурил глаза. Улыбочка исчезла. Намечалось какое-то большое дело, о котором Юла ничего не ведал, и это ему не нравилось.

Однако кумплекты выдал и вопросов больше не задавал, поостерёгся.

* * *

Времени оставалось немного. Подхватив под мышку костыли и перекинув мешок с арестными кумплектами через плечо, Алёша побежал к Яузе, где имелся особый причал, принадлежавший приказу. Водой до Новоспасского монастыря было быстрей.

Скороходный ялик понёс друзей вниз до устья Яузы, а после налево, по неширокой реке Москве, вполовину усохшей от летнего тепла. С берега это, должно быть, смотрелось странно: шестеро молодцов в синих кафтанах усердно налегают на вёсла, а на носу сидят двое в рванье и ведут какой-то тихий доверительный разговор.

Алексей вполголоса обсказал напарнику подробности дела, потому что князь-кесарь бывшему асаулу толком ничего не объяснил, только запугивал.

– Понял?

– Чего тут не понять. – Дмитрий без интереса дёрнул плечом. – Бей по голове, связывай да рядком укладывай. Ты, Лёшка, лучше скажи, как тебя в Преображёнку занесло?

– Меня-то ладно, я скоро десять лет на казенной службе. А ты-то, ты! Сказывали, погиб ты, землёй завалило. А коли не погиб, то зачем доброй волей вернулся туда, где тебе плечи рвали?

Никитин вздохнул.

– Уж как не хотелось… А делать нечего. Пришлось. Для всего отечества опасность.

И рассказал про свой исход в Сечь, про изменнический сговор украинского гетмана с запорожским атаманом – коротко, потому что долго не умел. Ни про давнее лесное житьё с Илейкой, ни про казацкие походы распространяться не стал. Ибо, во-первых, ещё успеется, а во-вторых, очень хотелось про Лёшкину жизнь послушать.

– …Так что я не с доносом прибежал, я саблей себе дорогу проложил! Вот и весь сказ, – закончил он, вспомнив с обидой, как князь-кесарь принял его за трусливого доводчика. Однако тут уязвленным почувствовал себя Алёша.