Читаем Девятный Спас полностью

Яха после выяснил, окольно, что княгиня Авдотья померла, но её новорожденная дочка жива и воспитывается у отца. Значит, и сокровища там: бочонки с несметным богатством и, главное, царская святыня – Девятный Спас. Сидит боязливый, осторожный князь Матвей на краденых сокровищах, яко паук. Ждёт своего часа. Золота он не трогал, разве что чуть-чуть зачерпнул – не на что ему было в своём Сагдееве сто тысяч рублей стратить. А икону упрятал, не нарышкинскому же семени её отдавать?

Долго выжидал Автоном свой час и наконец дождался! Ну, зятёк, скоро обнимемся.

Однако, вырвавшись из Преображенского на волю, Зеркалов помчался, конечно, не на север, в Сагдеево, а на юг, к реке Пахре, в свою деревню Клюевку. К сыну.

Сердце нетерпеливо колотилось в груди, того гляди вырвется и полетит впереди коня.

Ибо, что есть всё злато подсолнечного мира, все его суеты и соблазны пред отецкой любовью? Прах и перхоть.

* * *

Для быстроты скакал налегке, верхом. Яха на своём крохотном коньке сначала сильно злил Автонома Львовича, потому что отставал. Но за тридцатой верстой, когда каурая хозяина начала приставать, сбиваться, конёк себя показал. Теперь он дроботно потаптывал вровень. Правда, и ноша у него была невеликая.

Надолго оттягивать поездку в Сагдеево было нельзя, но уж одну-то ночку, поглядеть на Петрушу, Зеркалов себе выделил. И на сына посмотрит, и себя сыну покажет. Тут ещё неизвестно, что важней.

Жить же скоро станут вместе. Вот сыск закончится, получит Автоном награду за рвение, обзаведётся на Москве домом. Ну, а если получится в Сагдееве заветное добыть, тогда… Тогда обитать Зеркаловым во дворце, едать-пивать на золоте, разъезжать не в седле – в карете с зеркальными стёклами.

Клюевка была деревенькой плохонькой, стоявшей на скудных землях. В лучшие годы староста выручал с проданного урожая много двести рублей, да и тех Автоном себе не брал, велел тратить на сына.

Но когда завидел на косогоре серые убогие избёнки, освещенные закатом, показалось – град небесный в златом сияньи.

Взбодрив взмыленную кобылу татарским посвистом, Зеркалов поднёсся к островерхому господскому дому размашистой наметью. Соскочил с седла, взбежал на высокое перильчатое крыльцо.

Навстречу семенил Минька Протасов, староста, вытирая с трясущихся губ кашу. Приезд барина застал старика врасплох, за вечерней трапезой.

– …Радость-то, радость… – лепетал он, с ужасом глядя на Автонома Львовича.

– Петруша где? Здоров?

Приехавший нетерпеливо заглянул под низкую притолоку в одну горницу, в другую.

– Так слава Богу…

Минька нырнул в боковую дверцу, привел оттуда худенького мальчонку в чистой белой рубашке, перепоясанной узорным ремешком. Разглядеть получше в тёмных сенях было трудно.

– Я это, тятя твой… – Голос у Автонома дрожал и рвался. – Пойдём на свет, поглядим друг на дружку.

Бережно, будто великую драгоценность, взял сына за тонкую вялую ручку, повел на крыльцо. Тот головы на отца не поднимал. Робел – понятно.

Автоном сам перед сыном на корточки присел, впился взглядом.

Бледное личико под стриженными в кружок золотыми волосами было не оробевшим, а безучастным, пустым. Ничто в этом безмолвном сонном отроке не напоминало крохотного младенчика, с которым Автоном Львович простился девять лет назад, перед роковой поездкой в Троицу. Лишь глаза были того же невиданного лилового оттенка. Но смотрели они мимо Зеркалова. Куда это?

Отец растерянно оглянулся. На карлу, спускавшего со стремени свою короткую ногу, вот куда.

– Яшка это, холоп мой. Ты его не бойся.

Однако непохоже было, что Петруша боится. Взял и перевел взгляд с Яхи на красный полукруг солнца, уползавшего за край земли.

– Он этак может и час, и два, на небо-облака смотреть, – тараторил за спиной Минька. – Или сядет у окна, целый день сидит. Не позовешь кушать – сам не попросит…

– Мой сын что… малоумен? – Зеркалов взял старосту за плечи, спрашивал же шёпотом. – Головой хвор?

Перед глазами у Автонома расплывались и лопались круги, то чёрные, то белые. Нет, не могло быть, чтоб мальчик народился дурачком блаженным!

– Погодь! Ты же писал, учителя к нему ходят?

– Ходили… Сначала дьячок. Бился-бился, а Петруша ни гу-гу, ни полсловечка. Розгой-то его, как других, нельзя, ты это строго заказал. А без розги как спросишь? Я дьячку говорю: долдонь своё. Он всю науку честно зачёл – и азбуку, и псалтирь, и цифирь. – Минька торопился оправдаться, побольше сказать, пока барин слушает. – В Москву я поехал, бурсака учёного добыл. По два рубли платил, на всём готовом. Тоже усердный попался. И про заморские страны чёл, и про звёзды на небе, и про божественное. Бывало, зайду – так-то складно, заслушаешься. А барич сидит, пальцем по столу водит или в окно глядит. Слышит ли, нет ли, – не поймешь…

– Почему о том не отписывал? – с трудом выдавливая слова, перебил Зеркалов старостино лепетание.

– Страшился, осерчаешь…

– Страшился? Пёс!!!

Двумя руками, не помня себя, Автоном схватил Миньку за жилистое горло, стал бить головой о придверок: на! на! на! Опомнился, лишь когда вспомнил о сыне. Но поздно.