Читаем Девятный Спас полностью

Не вмещала девичья голова стольких бездн! Всё, что Василиса полагала достоверным и незыблемым – как солнце и луна, как смена зимы и лета – полетело вверх тормашками, сделалось шиворот-навыворот. Она думала про дядю, что он человек умный, но холодный и лишь о себе рачительный, а он, выходит, вон какой… И про саму себя, выходит, главного не знала. В чём тогда вообще можно быть уверенной?

Мысли потерявшейся барышни метались от одного к другому. До чего же трудно, Господи! Вразуми, укрепи!

Спохватилась – а на дворе уж утро, свечи горят зря. В зеркале видно несвежую девку с бледным лицом, тёмными подглазьями, и платье помято, и косы нерасплетены. Ужас! А ежли сейчас Петруша вернётся? Дёрнула за ленту колокольчика – служанок будить.

Те прибежали сонные, в одних рубахах. Василиса послала их греть воду, готовить ванную бадью, сбирать голубиный помет с крыши, давить ступкой ромашки и надавала ещё с дюжину всяких заданий.

Час спустя княжна сидела в мыльной воде. Одна девка растирала ей мочалкой руки и плечи, другая чесала гребнем волосы, третья втирала в лицо пахучий бальзам, каким парижские дамы убеляют свои нежные лица.

И возродилась Василиса, как Венус из пены, как птица Феникс из алоцветного пламени. Растёрли её груботканым полотенцем, умастили маслами, нарядили в бархатное платье на китовом усе, взули в шёлковы чулочки, атласны башмачки. Посмотрела она на себя в зеркало сызнова – осталась довольна. Теперь приезжай, кто хочешь.

Только подумала, слышит – ворота отворяют, прибыл кто-то.

Бросилась к окну. Нет, не Петруша. Алексей Попов: в шляпе с белым пером, решительный, только зачем-то большие усы приклеил.

Поднявшись к княжне, гвардеец исполнил пред ней большой версальский реверанс, сложностью и изяществом подобный целому балету, и объявил, что отряжен в некое место с поручением несказанной важности, однако ж, проезжая мимо палаццо прекрасной прансессы, не может не припасть к ея стопам с почтительным обожанием, ибо всю ночь не сомкнул вежд, думая единственно лишь о ней.

Что не врёт и глаз вправду не сомкнул, по нему было видно. Василиса хотела признаться, что она и сама не спала, но здесь кавалер воскликнул:

– Вы же не то что я – свежи и ясны, как сие летнее утро!

– Благодаря твоему бальзаму, – весело ответила она, ибо кому же будет неприятно столь лестное обхождение? – Не угодно ли попробовать? На запах он сильно противен, но зато кожа – будто барабан натянутый. Ты ведь, я чай, тоже кожу убеляешь, с твоими-то веснушками?

Попов со многими благодарностями принял плоский стеклянный флакон, вручённый ему барышней, поцеловал его и со значением спрятал в пазушный карман, поближе к сердцу. Заодно и ручку облобызал. Губы у него были горячие, как огнь.

– Допрежь того как скакать далее, навстречь рыскам и опасностям, дозвольте лишь прочесть вам вирш, что я сложил бессонной ночью в вашу честь.

Она, конечно, дозволила. Гвардеец встал перед нею в позу обожания, тряхнул локонами.

Последнюю строку он продекламировал немножко скороговоркой, чтоб не торчала, и снова перешёл на велеречие.

«Ах, как это верно, – подумала Василиса, чувствуя, как глаза наполняются слезами. – Да, любовь именно такова: греючись, сама препаче греет! Нужна ли моя любовь Петруше – Бог весть, но ею согрета я сама! Что от меня останется, если отнять амур? Пустая скорлупа».