Читаем Девять дней в июле полностью

За словами и взглядами, за звяканьем чайных ложечек о фарфор, за желтизной лимонов и паром, легко отлетающим от нарядных чашек, я слышал будто нашу общую историю. Которую я, безродный щенок, по какому-то праву считал своей. «Приметы индоевропейской ностальгии». Отблески и клики. Зонтик «Маркиза» – фиалкового цвета. «Александра» – светло-зеленый. «Императрица» – голубой. «Умбрелки» – летние зонтики от солнца: «городские» для гуляний и путешествий, для деревни – из ситца с оборкой. Для вееров – живопись «гризайль». А еще кружева канзу на чудом сохранившемся уже из позапрошлого века платье, по юбке – аргаманты – накладные узоры из шнурков и сутажа, сотураты – длинные нити жемчуга… То, о чем много лет молчала Наташина бабушка – директор музыкальной школы, когда нужно было объяснить, как занесло ее из Северной столицы в край чумазеньких и мелкоодичавших городков, что прячет она в антикварном ридикюле, отделанном потускневшими бусинами «Же». Бусины «Же» – тоже уголь, между прочим, но антрацит. Он-то помнит свое родство с алмазами и совсем не похож на бурый горюч-камень здешней остеопорозной земли.

А единственная дочь потомственной музыкантши вышла замуж за бойкого выходца из крестьян, который явился однажды в их город с тетрадкой стихов, но в дырявых ботинках. И стал в рекордные сроки главным инженером шахты «Красная горнячка». Он немного испортил породу: дал своим дочкам широкую кость и совсем не хрупкие щиколотки… Зато младшей – Наталье – достались черные густые брови. И… что самое страшное для меня – дремучее и дремотное обаяние тихих лесных озер, спрятанных глубоко в чащах.

Так просто не найдешь. Долго будет за нос водить мелкий бес этого места, пока по тряской тропинке между вертлявых кочек, острой травы и черной грязцы не подберешься к воде. Мостки в три бревна и берег – не берег, а пружинистый матрас, сплетение хлипкое трав и корней, длинной дрожью отвечающий на каждый шаг. И под ним – что? Продолжение черной воды или бурая трясина? Зато вода в этой лесной впадине удивительно мягкая: сладкий настой на умерших травах, листьях, хвое и корешках. Теплая и черная, как чудный камень обсидиан, и такая же, как обсидиан, прозрачная. Вода забвения должна быть такой. Вода полесской ведьмы – Олеси. А в укромных уголках запруд цветут без запаха плебейки-кувшинки и королевы-лилии, среди которых одна крупнее остальных. Это – лилия водяного духа озера. Прочие расступаются перед ней, замирают почетным караулом. Она – в черном ореоле неподвижной воды, и бестрепетные лепестки ее светятся изнутри. Как нежное лицо японской ведьмы-оборотня. И в восковой ее красоте нет-нет да промелькнет тень руки опытного гримера-похоронщика. А скользкий стебель уходит в глубину. И держит его в руках сам дух озера… И не дай бог кому-то сорвать цветок, пусть даже для любимой… Мир полон стра-а-а-а-нных соответствий. И все совсем не то, чем на первый взгляд кажется.

VII

Все совсем не то, чем на первый взгляд кажется. Наталья уехала. Через полгода мы узнали, что от нее ушел муж. Что уж там точно случилось – не знаю. Я никогда не рассказывал Светке, что ездил тогда в маленький шахтерский городок, где Наташа жила со своей дочкой. Протискиваясь в крошечную кухню, я отражался в зеркальной мути бюро ее бабушки-музыкантши. И не узнавал себя в косящем от старости стекле. Мы опять пили чай с жасмином за круглым столом. Бледные цветы, прекрасные, как утопленницы Гоголя, расправляли в кипятке почти прозрачные пальцы. И тихо качались в окутанных паром чашках. Я смотрел на белую крупную кисть Натальи, на вырез ее халата и чувствовал совсем близко черное озеро с тихой и сладкой водой. Что-то врал сперва про командировку. Потом, приговорив почти в одиночку бутылку коньяка, потянулся к ее руке. Но Наталья руку убрала и, развозя по клеенке ложечкой чайную дорожку, не поднимая глаз, попросила меня уйти.

Я спускался по серой цементной лестнице ее подъезда и узнавал, узнавал… Вот сейчас – пьяно скакали мысли – сквозь побелку штукатурки проступит маркером насиняченная надпись: «Россию спасут ученики школы № 69, бля…» Потом будет углем нарисованная свастика и оставшийся почему-то без тела член-истребитель. Ухмылка ускользающей ведьмы. Сраное ее клеймо. Знаки подспудно, но неотступно тлеющего во мне желания. Оно прорывается наружу с каждой рюмкой. И каждый раз убивается похмельным страхом что-либо изменить.