Читаем Девяностые от первого лица полностью

Я родился в Москве в обычной советской семье, которую можно было назвать семьей среднего класса. Отец был достаточно продвинутым инженером (у него было свыше двухсот изобретений), занимался в основном робототехникой, а мать — биолог. Сначала у нас была коммуналка на Беговой, потом отец получил однокомнатную квартиру в районе метро «Аэропорт», а с первого класса я стал жить у метро «Сокол» — мы съехались с матерью отца и получили там двухкомнатную квартиру. Я жил в одной комнате с бабушкой.

Дед по линии отца был большим начальником НКВД, жил на Арбате, ездил на собственной машине, позже репрессирован по делу Тухачевского. Бабушка по маминой линии жила вместе с моим дядей, а дед погиб еще на войне. Дядя меня очень любил, часто дарил мне то, чего родители никогда не покупали — как-то это оказался дорогущий фотоаппарат «Зенит». Родители настраивали меня против него, говорили, что он бездарь, и он правда был не семи пядей во лбу — работал осмотрщиком грузовых вагонов.

У него тоже была семья — дочь и сын, но он развелся и жил с моей бабушкой в районе Бибирево, я часто ездил к ним в гости.

Одно из самых ярких впечатлений детства — пионерский лагерь, в который я ездил каждое лето на три смены. Родители приезжали туда всего один раз за лето так как он находился в трехстах километрах от Москвы, а машины у отца не было. К этому я привык, я был самостоятелен в каком-то смысле, мне было не тяжело. В этом лагере все было сделано в древнерусском стиле — срубы, сторожевые башни на входе, как в средние

века, даже корпуса, которые были построены по обычному стандарту, украсили сверху всякой резьбой.

Мы все должны были записываться в кружки. Мама была биологом, поэтому я пошел в кружок натуралистов. Там главным был дядя Гарик, а для маленького человека, для ребенка преподаватель играет большую роль. Этот дядя оказался ученым, который просто в летнее время поехал заработать, а так он был профессиональным энтомологом. Он стал нас обучать, как ловить насекомых — оказалось, это цела? наука. Он нам показывал, а мы закладывали в разных местах в лесу банки, зарывали в землю. Жук ползет — падает в банку и выбраться не может, ловушка. Показывал места, где жуки могут попасться. А ночные бабочки летят на свет. Если с утра встанете рано и побежите в туалет — найдете бабочек, которые туда залетели и не могут вылететь. Показывал, как сачком ловить бабочек, какой сачок должен быть и т. д. Мы были настолько инициированы этим дядей (нас было всего человека три-четыре). Я собирал жуков, поймал несколько больших и красивых. В этом кружке я начал свое первое коллекционирование.

На следующий год дяди Гарика уже не было, мы страдали, но все равно пошли в биологический кружок, там сидела отвратительная бабка, которая не интересовалась никакими насекомыми (а раньше в кружке была большая коллекция, но ее расхитили, разрушили). У бабки был другой интерес — кормить птиц. У нас был зоопарк свой, раньше там были даже волки и кабаны, а при нас уже вольеры были пустые, там только срали деревенские люди. Рядом с этими вольерами стояла гигантская, высотой метров в пять, клетка. В этой клетке лагерь завел птиц — трех павлинов, фазанов и кого-то еще. Бабка их кормила и гоняла нас убирать клетки. Нафиг нам это надо, давайте жуков собирать! Мы так насели на эту бабку, что она все-таки пошла с нами один раз в лес искать жуков, но ей это явно было не интересно. Потом мы уже стали самостоятельно собирать жуков. Сейчас понимаю, что я был человек очень харизматичный, постоянно всех заводил — всех друзей подбивал что-то делать.

На нас смотрели как на идиотов. Все в футбол гоняли, а мы выпендривались, жуков собирали. Найдем жука и всем сообщаем его правильное название на латинском языке. Буквально за день до отъезда из лагеря я прихожу в кладовку — мой чемодан раскрыт, а все жуки разбросаны по кладовке с оторванными ногами, головами. Я очень расстроился. Как будто тебя по-настоящему обокрали — ты всю смену собирал, высушил их (что не просто), а тут разом все разрушили. Жук воспринимается как драгоценность, он очень красивый. Это было самое чудовищное переживание того времени. Вообще та смена была отвратительна — я попал в старший отряд, где над младшими все время издевались — запугивали, били.

Однако у меня была своя защита, из-за которой меня со временем все в лагере зауважали, перестали унижать, а отряды даже боролись за то, чтобы я был с ними. Я рассказывал на ночь истории — страшные, фантастические. Придумывал их на ходу (у меня было хорошее живое воображение) или пересказывал то, что когда-то прочитал. Я всю жизнь терпеть не мог всякие бюрократические бумажки, всегда был именно неформальным лидером. Останься советская власть — я бы, наверное, ушел в андерграунд. Когда мы уже стали старше, со многими детьми мы сдружились и даже встречались несколько раз в Москве.