Читаем Детство Ромашки полностью

—Какие вы все скрытные! — процедила она сквозь зубы и медленно поплыла к крыльцу...

Солнце стояло прямо над двором. От зноя тихо потрескивала тесовая крыша каретника, напоминая шуршание перестоявшей травы. Я думал о Лазурьке: «Плохо ему жить. Если он и был счастливее меня, то не сейчас, не сегодня. У меня бабаня, Макарыч, а он один. Ему и себя надо защитить и больную мать...» Вдруг в тишину будто упало что-то тяжелое и гулкое. Упало и расплылось. Потом снова упало и упруго раскатилось, покачиваясь в воздухе и мешаясь с жалобным дребезжанием. Я не сразу сообразил, что это звонили все ба~ лаковские церкви и только в большие колокола.

«Пожар!» — мелькнуло в голове.

Через решетчатые воротца я выбежал на задний двор, поднялся на самую высокую поленницу и стал смотреть в небо. Оно было чистое и ослепительно ясное. Нигде ни дыма, ни облачка, только над куполами соборной церкви легкой, подвижной тучкой кружились галки.

В глубине двора появился Лазурька. Он бежал, придерживая у груди руку с каким-то свертком голубого цвета. Увидел меня на поленнице, крикнул:

—Слезай! Во-о! — и поднял над головой сверток. Когда я спустился, он, запыхавшийся, стоял у поленницы

на коленях и разглаживал на земле большой лист голубоватого цвета.

—П-п-про в-в-войну! Квартальный раздает!

Я опустился рядом с ним, заглянул в лист. Центр его верхней части занимало золотое лучистое сияние, а в нем, распластав крылья, парил двуглавый орел. Головы птицы смотрели в разные стороны, а над ними висела корона. Ниже орла темнел ряд крупных букв.

ВЫСОЧАЙШИЙ МАНИФЕСТ

Лазурька медленно вел по строке пальцами, будто выжимал из нее каждый слог:

—«Вы-сы-о... высо... ча... высоча..:» Прижавшись к его плечу, я читал про себя:

Божиею милостью Мы, Николай Второй, император и самодержец Всероссийский, Царь Польский, Великий князь Финляндский и прочая, и прочая, и прочая...

С трудом одолев слова «Высочайший манифест», Лазурька свернул лист, торопливо сказал:

—Побежим в церковь! Там манифесту оглашение будет. Побежим, а? Я мамане скажусь, и побежим.

Лазурькина порывистость передалась и мне. Он побежал к матери, а я — к бабане, чтобы предупре-4 дить ее.

В просторной прихожей я застал всех. Макарыч с Максимом Петровичем курили у открытого окна. Бабаня сидела у стола, откинувшись на спинку стула. Евлашиха стояла рядом с ней, оправляя на плечах ковровую шаль. Дмитрий Федорович встряхивал перед собой манифест и, то отдаляя его от себя, то приближая, громко и внятно читал:

«С глубокой верой в правоту нашего дела и смиренным упованием на всемогущий промысел, мы молитвенно призываем на святую Русь и доблестные войска наши божье благословение...»

Силы небесные! — взволнованно воскликнула Евлашиха и приложила конец шали к глазам.— Тягота-то какая царю нашему! Заботы-то какие!

Царю тягота, а народу — петля смертная,— с досадой сказал Макарыч.

Вот как выходит,— задумчиво заговорила бабаня и приподнялась.— Выходит, божьим именем все прикрыть можно. Не читай, Митрий Федрыч. Слушать прискорбно. Слова нарядные, а бестолковые. И не царские то слова. Не верю я им.

Горкин захохотал:

—Вот это врезала, старая! Слова действительно несообразные.— Увидел меня, оборвал смех.— Ты чего тут? Ну-ка, марш на улицу!

Спускаясь с крыльца, я снова услышал бубнящий смех хозяина. Мне было непонятно, что его так развеселило. Лазурька ожидал меня у калитки.

За оградой соборной церкви — темная рокочущая толпа. Мы с Лазурькой сунулись было в полуоткрытые, соединенные посредине цепью створы ворот, но сухонький кривоплечий старик с медалью под сивой клочковатой бородой замахнулся на нас клюшкой, зашипел:

—Кш-ш отсель, шалаберники!..

Мы отбежали и стали выжидать, когда можно будет проскользнуть мимо него. Минута проходила за минутой, а он торчал в воротах как привязанный.

—Д-д-давай через ограду, а? — предложил Лазурька.

Ограда из витых железных прутьев стояла на высоком каменном основании. По гребню шли колючие завитушки с заостренными крестами. Было ясно, что за ограду нам не попасть, и я стал звать Лазурьку домой.

— Догадался! — воскликнул он и побежал, махая мне рукой.

Лазурька остановился возле тополя, росшего у ограды. Дерево было могучее, развесистое. Лазурька поплевал в ладони и, цепляясь за расщелины в коре, полез по стволу.

—Чего же ты? Айда! — крикнул он и ухватился за побелевший от времени, но толстый, крепкий сук, подтянулся и оседлал его.— Т-ты разуйся! — шумел он, когда я полез и сорвался.

По его совету я снял сапоги, связал их за ушки поясом, перекинул через плечо, и вскоре мы с ним, как на лавке, сидели на кривой и толстой отножине дерева над толпой.

От пестроты и колыхания внизу слегка кружилась голова.

—Ловко! — радовался Лазурька.— Сажени четыре от земли, и все видать. Глянь-ка, чего на порожках-то!..