Читаем Детство Ромашки полностью

—Папаня на пароходе у Охромеева в поварах плавал, а мы с мамкой посуду мыли. А пароход старый, скрипучий весь, как немазаный рыдван. Хороший пассажир на нем не ездил. Еда была дешевая, как в харчевне. За пятак—полный обед. Мы с маманей столько за день посуды перемывали, что тарелками — мамка говорила — дорогу через Волгу можно было выложить. Ночь наступит, папанька гармонь возьмет, и мы тогда на верхнюю палубу выходим. Папаня играет, а маманя тихонечко поет... А Охромеев пароход застраховал и примудрился его утопить. Из Сызрани поплыли вечером. Мы на палубу вышли. Папка только гармонь растянул, а пароход как бабахнет... Дальше-то я ничего не помню. Папка меня враз в воде изловил, а маманю долго искал. Ее откачали, только она у нас душой больная сделалась. В Саратове ее лечили в помешанном доме. Немного залечили, а все одно она задумывается. Меня тоже лечили, а губы-то ишь сигают.

Значит, пароход потонул? — спросил Максим Петрович.

Ага,— мотнул головой Лазурька.— И гармонь папкина потонула, и все наше добро. Охромеев за пароход с казны деньги взял, а нам и за прослуженное не заплатил. Папка с ним судился, да не пересудил. А тут,— Лазурька покивал на лаз с чердака,— Акулина Евлампьевна нас прижала.— Наклонившись к Максиму Петровичу, он торопливо зашептал:

 — Вы ей, дядя, не верьте. На слова она добрая, а за копейку удушит. Маманя ей племянница родная, а и ее не пожалела. Когда маманю лечиться отвезли, мы с папкой у Евлампьевны в ногах валялись, деньжонок вымаливали. Вымолили под вексель да вот и отрабатываем.— Он вздохнул.— Теперь-то уж не отработаем.— У Лазурьки задрожал голос Опустив голову, он хлюпнул.— П-папку убьют на войне, как же мы отработаем?

Ас чего это ты взял, что папку убьют? — весело спросил Максим Петрович.— Поваров на войне не убивают.

Д-да, не уб-уб-убивают! — обиженно и трудно выговорил Лазурька.— А зачем же маманя с-см-смертельную иконку ему на шею повесила? 3-з-зачем?!

Лазурькина тоска была мне знакома. Я не помнил своего отца, но стоило мысленно представить его себе, как мне становилось тяжело. А ведь ЛазурьКа только вчера был рядом со своим папкой, слышал его голос, чувствовал прикосновение отцовских рук. Я понимал, как тяжело ему.

Максим Петрович, обняв Лазурьку, вытирал ему ладонью слезы и уговаривал:

—Зря плачешь-то. Ты ему лучше письмо напиши. Плюнь, мол, папка, на войну. Цари не поладили» сами пусть и воюют.

Я пишу-то, как курица лапой,— пробормотал Лазурька.

Не беда. Вон Ромашка напишет...

—Лизарка! — раздался нетерпеливый окрик Евлашихи.— Лизарка-а!..

Лазурька вскочил и кинулся к лазу. Максим Петрович кивнул на него, зашептал:

—Беги с ним, Роман. Что-то Евлампьевна слишком грозна. Боюсь, обидит она парнишку. Беги. При тебе, чай, постесняется.

Но Евлашиха не постеснялась. Толкая Лазурьку в плечо, она пробовала схватить его за ухо. Он увертывался, а она, дрожа от злости, шипела сквозь зубы:

—Дьяволенок шатундий! Ищу его по всему двору. Марш в харчевню, нашейник, прости господи! Марш, тебе говорят! Скажи, чтоб гостям обед несли.

Лазурька побежал, а она, обмахивая платочком разомлевшее лицо, метнула на меня злобный взгляд:

—Хорош! Бабанька с ног сбилась, его искавши, а он... Не дослушав Евлашиху, я кинулся в дом и, не закрывая

дверей, вбежал в номер. Бабаня сидела у окна и заделывала на своей бекешке рукав, лопнувший по шву при вчерашней посадке на пароход.

—Ты чего прилетел? — подняла она на меня усталые глаза.

Я понял, что Евлашиха наврала, возмутился и, заикаясь, как Лазурька, рассказал бабане, что та мне наговорила.

Вон ведь какая! — удивилась бабаня.— Да я из комнаты и не выходила.

А Лазурьку она чуть не избила. За ухо все его хватала и прямо как змея на него шипела.

Бабаня ткнула иглу в бекешку, погрозила мне пальцем:

—Ты, гляди, ей так-то не скажи. И виду не подавай, что она тебе наврала. Я ее сама укорю и за Лазурьку заступлюсь. Ишь мордует мальчишку, бессовестная! Я ей выскажу!— И она грозно постучала пальцем по подоконнику.

4

—Она и скверными словами ругаться будет?—с любопытством спросил Лазурька, когда я рассказал ему о намерении бабани разбранить Евлашиху.

Озадаченный я не знал, что ответить. «Сквернословят только озорники да пьяные»,— думалось мне.

Лазурька заметил мою растерянность, усмехнулся и вяло махнул рукой:

—Ее не перебранишь. На Волге босяки вон как ругаются, а она — звончей их. Папанька сказывал, у нее пять языков во рту, и все поганые.

Лазурька говорил спокойно, задумчиво и почти не заикаясь.