Читаем Детство Ромашки полностью

— Никакой породы, мусорный бугай. В Егорьев день сто лет ему без недели. На откорм да на мясо — его назначение...— ворчал Свислов, глухо покашливая.— Хозяева тоже! Миром думали — купили пичужку.— Он мотнул головой, как лошадь, снизу вверх, так что гнедая борода всклочилась, и крикнул, будто дедушка был глухой: — Три красненьких1 ему цена! Так и скажи мужикам.— С трудом передвигая толстые, не гнущиеся в коленях ноги, Ферапонт направился к дрожкам.

Широкий и низкий, как дверь в нашей избе, тяжелый и клещеногий, Свислов шел мимо меня. Штаны из синей домотканины, вправленные в белые с черными крестиками шерстяные чулки, обвисали назади трепыхающимися складками, черная сатиновая рубаха враспояску топорщилась.

Глянул на меня из-под лохматых, нависших бровей желтыми злыми глазами, спросил:

—Внук?

Внук, Романом зовут,— ответил дедушка.

Свислов усмехнулся и, как около Карая, забурчал:

—С Акимкой тебя видал. Гляди, парень! Отец-то у него каторжный...— Скособочившись, долго опускал руку в карман штанов. Вытащил кошелек со светлыми шишечками, раскрыл, покопался в нем толстыми пальцами и протянул мне новую медную монету.— Вот пятак тебе. За телушками моими надзирай получше да вставай пораньше. Так-то... Парень ты вроде хороший!

Пятак принимать было стыдно. Я убежал бы, да ноги будто приросли к земле. Лицо налилось чем-то горячим, в висках звонко застучало, в глазах стало синё.

Свислов утробно захохотал:

—Ишь обрадовался, аж с лица сменился! Ничего, ничего... Пряников купи... Сладкие они, пряники-то...

Когда Свислов отъехал, я с сердцем швырнул монету ему вслед. Злоба вскипела во мне так, что дыхание стеснилось. Впервые я так близко видел Ферапонта, хотя уже знал его. Знал, что многие в Двориках боятся и ненавидят Свислова. За глаза клянут, в глаза заискивают перед ним. При нужде идут к нему с просьбами. У него и деньги, и хлеб, и земля... Только дедушке да Акимке Свислов не страшен. При встрече с ним дедушка не ломает шапки, как другие, а, наоборот, выпрямляется и проходит мимо. А Акимка со Свисловым будто игру ведет. Ищет случая повстречаться и сказать что-нибудь обидное, злое...

В один из воскресных дней мы выгнали стадо, когда солнце поднялось уже высоко. Свислов в тарантасе, запряженном парой, возвращался из села Колобушкина от заутрени. Встретился с нами на прогоне, остановил коней, крикнул:

—Наумыч, а ну подойди ко мне!

Дедушка остановился, оперся на дубинку и, не двигаясь с места, спросил:

А велики ли дела?

Глянь! — Свислов мотнул головой вверх.— Солнышко-то!

Дедушка усмехнулся:

На месте солнышко, по небу идет, светит...

А ты не зубоскаль! — Свислов покраснел как ошпаренный.— Велик, а придурковат, выходит! Человек день не поест —прибыль, а скотина час не пожрет — круглый убыток.

Дедушка рассмеялся:

—Ты, Ферапонт, видать, заутреню-то не на ногах стоял, а на голове!

Откуда в этот момент взялся Акимка, ума не приложу. Он искоса, по-птичьи, взглянул на Свислова и спокойно произнес:

—Сидит — чисто шишига в корыте, а лошади его хвостами обмахивают.

Свислов стал быстро бледнеть, борода у него встопорщилась, глаза полезли из орбит. Он медленно поднял кнутовище.

Акимка сунул руки в карманы, легким виляющим шагом подошел к тарантасу и звонко,- вздрагивающим голосом, явно вызывающим на столкновение, выкрикнул:

—А ну, ударь! Ударь, попробуй! Тронь меня — чего тебе будет! А ну!..

У меня стало падать сердце, и я схватился за рукав дедушкиной рубахи.

И странно... Свислов ударил кнутом не Акимку, а лошадей. Они рванули с места как бешеные.

Дедушка тискал Акимкины плечи и с необыкновенной ласковостью говорил:

—Этак, этак, Аким, его! Молодчага ты!.. Не боишься этого клеща...

Вот и сейчас он так же тискает мои плечи и, будто радуясь, повторяет:

—Молодчага ты! Ишь мошенник! Пятак подарил. «За телушками моими надзирай, пораньше вставай»! — передразнил дедушка Свислова.— Как будто мы с тобой поздно встаем...

А вставали мы ни свет ни заря. Глаза никак не разлепишь, ноги, все тело еще сковано сном, а надо подниматься. Если бы не бабаня, я ни за что бы не проснулся, спал бы и спал... Но она подталкивает меня то в одно, то в другое плечо, подсовывает руку под затылок, приподнимает голову, легонько шлепает по щекам:

—Пора, пора, Рома. Поднимайся, сынок, пора!

Не разжимая век, я сажусь на постели. Кажется, что я плыву куда-то вниз, в мерцающую синеву.

Бабаня обвертывает мне ноги портянками, насовывает лаптишки и с ласковой укоризной говорит:

—Эх, подпасок, подпасок—на мир работник! В бабки бы тебе играть да по улице бегать...

Когда лапти притянуты оборками, бабаня подхватывает меня под мышки, приподнимает и ведет за печку. Погремев ковшом в ведре, говорит громко и настойчиво:

—Держи ладони — умываться будем.

Холодная, колючая вода освежает меня. С глаз словно пелена спадает, и я вижу желтый свет ранней зари в окнах. Дедушка уже собрался. С дубиной под локтем и пастушьим кнутом, навитым кольцами на плече, он стоит у печи и приминает пальцем табак в трубке. Бабаня подносит ему в лотке ворошок горящих углей. Он наклоняется, берет маленький уголек и кладет в трубку.