Читаем Детство Ромашки полностью

Я смотрел на ее темные брови, почти сошедшиеся над переносицей, на пепельный завиток волос, колеблющийся около маленького розового уха, на полные губы, плотно сомкнувшиеся, и мне хотелось отгадать, о чем она сейчас думает. О стреноженном коне или о том, что у дедушки нет сил. Стреноженного коня я не представлял себе, а что у дедушки нет сил,— я в это не верил. Он и сидя был высок, а в ширину такой, что, казалось, один занимает полкомнаты.

А самовар-то? — в тревоге соскочила Дуня с постели. Дядя Сеня удержал ее:

Я сам, а ты тут распоряжайся.

—Ну что же, иди,— быстро произнесла она и, нагнувшись, достала из-под кровати полбутылку с водкой.

Покачав головой, дедушка рассмеялся:

—Вы, Евдокия Степановна,— чистая волшебница. Глазом моргнуть не успеешь, а вы, глядь, чего-нибудь уж и сотворили.

—Уж такая я уродилась... А это вот тебе, Ромаша.

И она протянула мне большой белый пряник с розовой полоской посередине.

У меня в груди будто приподнялось что-то. Такие пряники иногда приносила мне мать.

—Бери. Ты что же?

Пряник я взял, но смотрел не на него, а на Дуню. У нее так же, как у матери, глаза были синие и ласковые. Мне хотелось броситься к ней, да она отвернулась к дедушке и начала весело рассказывать, как вчера на Волге у купца Колту-нова баржа затонула.

—С пшеницей. Разбухнет — и разорвет ее, баржу-то. Сам Колтунов бешеный стал. У берега бегает, ругается, бороду рвет. А потом забежал в воду, ногами топает — брызги во все стороны, кричит Волге: «Чтоб ты сгорела, изменница!»

Дядя Сеня внес самовар, и началось чаепитие. Я сидел в самом углу, слушал неторопливую беседу взрослых.

Дуня то весело, то с грустью рассказывала, как она барыниной матери не угодила — не сумела шляпку приколоть. «Не так,— кричит,— не так!» И как только не называла: и подлая, и гадкая... Дуня переколола ей шляпу и опять не угодила.

Расходилась старая и принялась Дуню по щекам бить. Рассердилась Дуня до дрожи сердечной, не сдержалась да и плюнула старой барыне в бесстыжие зенки. Что было!.. В припадок, докторов понавезли, спирт нюхать дают, припарки к ногам. А Дуню, не рассчитав, выгнали... На воды заграничные поехали — другую горничную сговорили.

—Вот какой народ. А благородными себя величают! — грохнул кулаком по столу дядя Сеня, а когда успокоился, рассказал, как он с управляющим рассчитывался.

Потом Дуня расспрашивала дедушку, как он живет, большая ли дедушкина деревня. Рассказал дедушка — меня принялась спрашивать. Как мог, я поведал о себе.

Да-а... — раздумчиво начал дядя Сеня. — Жизнь — штука лихая. Это ты верно говоришь, Данила Наумыч. Но подчиняться ей нельзя. Чуть перед ней не устоял — придавит. Тут, должно, так надо: она к тебе с палкой, а ты железо бери. Один не осилишь — зови товарищей. На заводе у нас так завелось: начнет хозяин прижимки устраивать, мы сейчас один к одному ближе. Когда вместе, страх пропадает, а внутри кипение. Вот послушался я Дуню, с завода счислился. Ну, да теперь всё: на завод, и разговаривать не стану!

Ваша бытность, Семен Ильич, иная,— спокойно и с какой-то глубокой задумчивостью произносит каждое слово дедушка.— Завод не земля. На заводе люди все на одном полозу. У тебя забота, и у другого, и у третьего, и у сотого она такая же. А у нас на селе — пестрота... Я бы вот и хотел Фе-рапонта Свислова или, там, Погудина из жизни убрать, а другой от них пользы дожидается. Тут, Семен Ильич, я соображаю так.— Дедушка положил свою широкую ладонь на стол, будто прикрыл ею что-то большое и таинственное.— Судьба тут. Она всему делу и всей моей жизни дает направление.

Быть того не может!.. Не согласен я, не согласен!.. Никакой судьбы нет! — отмахнулся дядя Сеня.

А я согласна,— серьезно сказала Дуня и шевельнула бровями.— Конечно, судьба. Я очень хорошо ее испытала. Плохо мы жили, но жили. А вот как папаньку в пятом году казаки запороли, а маманька от простуды умерла, сколько я перемаялась! Бывало, ни хлеба, ни денег. А тоска какая, ой! Судьба есть. Вот с Семеном встретилась. Живем на тычке. А дальше что? Думаю, думаю, и страшно становится.

А ты не страшись! — выкрикнул дядя Сеня.— Плюй этой судьбе в бельмы, как старой барыне плюнула, и всё.

Плюнула бы, да у нее глаз нету,— тихо, словно только себе, сказала Дуня и опустила голову.

—Видал, что получается? — Дядя Сеня, возмущенный, поднялся за столом.— Руки сложила — бери меня, судьба, казни лютой казнью!

Мой разум не был в состоянии постичь, о чем говорят дедушка, дядя Сеня и Дуня. Но я много раз замечал, что взрослые, говоря о судьбе, покорно наклоняли голову и тихо, словно боясь, что их кто-то подслушает, со вздохами произносили: «Куда же от судьбы денешься» или: «У каждого своя судьба», «Судьба — смерти сестра...» И вдруг — дядя Сеня смело, во всю силу своего голоса, утверждает: «Нет судьбы!» Кому верить? Дуне? Дедушке? Они, как и все, покорно склонили головы. А дядя Сеня стоит, и плечи его развернуты. Высокий, красивый, он так же гордо вскинул голову, как в ту минуту, когда рассчитывался с господином управляющим, и говорит строго, уверенно: