Читаем Детство Ромашки полностью

Наш он, Ромашка. Революционер вроде Макарыча. Работу здесь среди казаков вел. Сам-то он родом казак. Вот его сюда партия и направила. Скрутили его казаки да в Уральск, в тюрьму. Он убежал, а Долматов его поймать сумел и у себя взаперти держал... А ты давай собирайся. Я пойду, мне с ним кое-что передать надо...

Когда я вышел из будки, лагерный двор был полон быстрого, но молчаливого движения. Лошади уже были заложены, на козлах в шинели и серой шапке сидел Рязанцев, двое верховых с винтовками за плечами ласковым полушепотом успокаивали лошадей. Третьего коня солдат держал под уздцы. Он фыркал, бил копытом в землю.

—Садись,— подталкивал меня к тарантасу Горопузов, набрасывая мне на плечи шинель.— В дороге укутаешься. Холодные ночи-то, к зорьке утренней, гляди, как прихватит.

Рядом со мной в тарантас сел Шипов. Шинель, перепоясанная ремнем, и шапка изменили его лицо. Глаза весело играли. Садясь, он пожимал руку дяде Сене и повторял:

—Спасибо, спасибо, дорогой! А дядя Сеня кивал на меня:

—Вот на него положитесь. Он знает.— И обратился к Рязанцеву:— Значит, как и решили, на Сулак. За казачьей гранью прямиком по бездорожью до Солянки. Смотри, Алексей Карпыч, луна скоро зайдет.

—Знаю, Семен Ильич. Не заплутаюсь.

Тогда все. Дома держись, как и договорились.— Дядя Сеня бросил под козлы тарантаса какой-то сверток.

Ильич, не сомневайся,— с необыкновенной задушевностью откликнулся Рязанцев.— Жизнь положу, а убеждений наших не предам!

—Трогай! — сказал дядя Сеня, вскакивая на коня. Рязанцев ударил вожжами по лоснящимся крупам коней,

и они вынесли нас за ворота.

Следом за нами скакало двое верховых. Впереди, сверкая пуговицами казачьего мундира,— дядя Сеня.

Грань мы проехали по целине и с великой осторожностью. За нею верховые отстали, а Рязанцев гикнул, взмахнул кнутом, и лошади понесли.

За последним из семи маров началась выжженная казаками степь. Едкая гарь полетела нам в лица из-под копыт всхрапывающих коней и, вздымаясь черным облаком позади, нагоняла и осыпала нас. Тарантас на бездорожье кидало из стороны в сторону, а иногда так встряхивало, что мы едва удерживались в нем. И так час за часом всю ночь. Только перед зарей у реки Солянки выбрались на дорогу в живую, не тронутую пожаром степь.

Черные, словно каждого из нас проволокли через трубу, мы по косогористому склону спустились к речке, запушенной ивняком.

—Отдых!—объявил Рязанцев, останавливая коней в узкой прогалине между ивовыми зарослями.— Ох, и зачернились мы, как те анчутки, что в аду под котлы с грешниками дрова подкладывают,— весело говорил он, наматывая на руку вожжи.— Вы чего же сидите? Выбирайтесь на землю. Тут она не казачья!

Я соскочил с тарантаса и бросился помогать Рязанцеву распрягать лошадей. Наш спутник с трудом сполз с тарантаса. Рязанцев успел подхватить его под руку и, держа возле себя, крикнул мне:

—Роман, под сиденьем брезент. Живо!

Я быстро раскинул брезент под куртинкой ивняка. Рязанцев, поддерживая Шилова под локоть, осторожно положил его на брезент.

—Э-э, товарищ, невеселые наши дела,— протянул он, присаживаясь на корточки возле Шилова.— Ты хоть слышишь, чего я говорю?

Шипов лежал как пласт. Серая бледность проступала даже через въевшуюся в кожу черноту. Рязанцев обтер ему лоб, щеки, помахал в лицо картузом и еще раз спросил, слышит ли он.

У Шилова чуть приметно дрогнули брови, и он с усилием ответил:

Да. Не трогайте меня... Спать, спать я...

Тогда лежи!—обрадовался Алексей Карпыч и качнул меня за плечо.— А ты стоишь на земле? — Он подмигнул и засмеялся.— Так чего же, давай хозяйничать. Пока я коней стреножу, добудь-ка из тарантаса суму мою солдатскую — там мыло, полотенце. Стряхнем с себя сажу казачью да искупаемся в Солянке.

Солянка вся заросла кугой и колючими водорослями. Едва отыскали чистую колдобину. Вода ледяная, но мы наперегонки окунаемся, мылимся, ныряем. Рязанцев бултыхается в воде, колотит по ней кулаками:

—У-ух, и ловко! У-ух, гоже!..

Я давно уже выбрался из речки, оделся, а он все ухал, крякал, шлепая себя по бокам и плечам.

После купанья я впервые заметил, что его темное от загара лицо осыпано мелкими-мелкими рябинками, а глаза под веселыми белесыми ресницами — с зеленоватыми радужными и голубыми белками. Одеваясь, он говорил: