Читаем Детство Ромашки полностью

—К кому? — спросил он, приближаясь ко мне. Я сказал, кто мне нужен.

Солдат взял железный крюк, ударил в обрубок рельса, подвешенного под навесом.

Из-за плетня послышался голос:

—Кого?

—Хорунжего. Срочно! — ответил солдат и обратился к женщине: — Саня, отошла бы ты чуточку. Ей-ей, неудобно.

Женщина отмахнулась, сорвала с головы голубую косынку, встряхнула перед собой и, накинув ее снова на* голову, с раздражением ответила:

—И не подумаю!

Отвернувшись от солдата, она расправила подол кубовой сатинетовой юбки, выстелила его по камышовому снопу и, затягивая концы платка под острым подбородком, глянула на меня.

Ну, Санюшка, ну, прошу тебя! — снова заговорил солдат.— Право слово, стыдно мне перед товарищами. Третьи сутки я с тобой на посту. Уезжай, пожалуйста, домой!

Не уеду! Хоть с хорунжим вместе на штыки меня берите, не уеду!— резко заявила Саша и, обмяв камыш, еще плотнее уселась на нем.

—Да ты хоть не шуми.

—Фу ты!..— Тряхнув плечами, она рассмеялась.— Я еще, милый Ванюшка, песни играть стану.—И, сунув руки в бока, бранчливо заговорила: — Сидят тут, забором огородились. А дома чего идет? Ты что же думаешь, тут тебе товарищи? Чему ты меня учил? За свободу в бой — наша судьба. Не стыдно было брехать-то мне? Не кинешь ты этот конский лагерь, про меня забудь. Вот какой сказ! Встречай вон своего хорунжего, чтоб он околел, проклятый!

—Александра, уйди, враз уйди! —И солдат даже пристукнул винтовкой.

Калитка с нудным скрипом приоткрылась, и могучий русобородый красавец казак медленно вывернул из-за створа одно плечо, потом другое. Стройный, он шагнул, сверкая пуговицами, рукоятью шашки.

—А ты все здесь, Александра? — небрежно махнул он рукой у козырька.— Не уедешь — посажу, а мужа на охрану поставлю.

У меня перехватило дыхание. Голос дяди Сени! Но откуда у него борода? И почему он казак, да еще хорунжий какой-то?

А Саша, сцепив локти ладонями, опустив ресницы, дерзко выговаривала:

—Только-то вы, должно, и выдуманы на это, чтобы баб сажать. Ты-то уж ладно, из господ, должно. А мой-то Ваня — рабочий человек, плотник. Ажник жутко: какими ты медами его припоил возле себя? Какое ты там благородие, господин хорунжий, мне дела нету. Только ежели ты мне мужика моего домой не отпустишь хоть на неделю, вот на этой тополине на глазах твоих удавлюсь!

Дядя Сеня выслушал ее, усмехнулся и, указав через плечо на меня, приказал солдату:

—Пропусти парня ко мне.

Я шел следом за дядей Сеней, и было трудно, очень трудно удержаться, не броситься к нему. Обнялись мы, когда вошли в будку.

—Ох, Ромашка, в себя не приду! Будто сон вижу! — полушепотом восклицал дядя Сеня и тряс меня за плечи.

А я так взволнован, что никак не соберусь с духом, чтобы хоть слово молвить. Я лишь смотрю на дядю Сеню и ничего не понимаю. Странно видеть его бородатым, в мундире, в высоком картузе с малиновым околышем. Он усаживает меня на топчан, хватает низенькую скамеечку, подбрасывает ее под себя и садится передо мной.

—Рассказывай. Про все и про всех рассказывай!—Смахнув с головы картуз, дядя Сеня нетерпеливо восйлицает: — Да рассказывай же!..

И я рассказываю. Рассказываю долго, беспорядочно перескакивая с одного на другое. Он, слушая, свертывает длинные козьи ножки и пустыми крутит их в губах. Покрутит-покрутит, сомнет и примется свертывать новую.

У меня перехватило дыхание. Голос дяди Сени!

Раза два приоткрывалась дверь будки, и остроносый, пухлощекий, румяный солдат, вскидывая руку под козырек, говорил:

—Завтрак стынет, господин хорунжий!

—Отставить! — сердито бросал дядя Сеня и кивал мне:— Рассказывай!..

И вот, кажется, все обо всем и обо всех рассказано, дважды пересказано и то, что я затвердил по записной книжке Макарыча, не забыто и то, что какого-то Шилова давно ждут в Саратове.

—Ну, Ромашка,— весело, но взволнованно проговорил дядя Сеня,— ну ж и вести ты мне принес славные! У-ух ты, как хорошо! — Он поднялся, тряхнул головой и прикрыл глаза.

Я смотрел на него как зачарованный. В казачьем мундире, перетянутом по талии черным лаковым ремнем, дядя Сеня был красив и строен. Но вот он обернулся ко мне и, похмури-ваясь, суховато спросил:

—Значит, за гранью, под вербой ждет меня Григорий Иванович?

Я подтвердил.

—Так-так,— задумчиво протянул дядя Сеня, вздохнул и рассмеялся.— Раз такое дело, будем распоряжаться! — Толкнув дверь будки, он крикнул: — Рязанцев!

К будке подбежал светлобровый и светлоусый солдат. Он так выпятил грудь, что выцветшая гимнастерка натянулась, а одна из петель сорвалась с оловянной пуговицы.

Заложить мне в дрожки белоногого!

Слушаюсь, господин хорунжий!

Рязанцев рванулся было, но дядя Сеня крикнул:

—Стой! Со мной поедешь. Каурую заседлай и казачий мундир надень. На всякий случай второй мундир прихвати.— Он подмигнул.— Переоденем человека одного... Через полчаса чтоб все было готово! А сейчас смени постового у ворот и ко мне его вместе с супругой.

Рязанцев проворно повернулся и побежал, а дядя Сеня прикрыл дверь будки, подошел к зеркальцу, укрепленному на стене, и, обдергивая мундир, злым полушепотом заговорил: