Читаем Детство Ромашки полностью

Серега задрал лицо вверх. Я тоже глянул на небо. Оно было чистое, голубое, и на нем — ничего, кроме ослепляющего солнца. Но Акимка тем же приглушенным и таинственным голосом продолжал:

—Ермолавна, Михаилы Иваныча жена, кричит. Намедни у нее помело пропало. Ищет, горюха, не сдогадается, что оно у Сереги вместо языка болтается.

Серега с недоумением смотрел на Акимку, а тот уже толкал его в плечо и отрывисто говорил:

—Горазд смеяться. До сходки дойдешь, узнаешь, зачем я в новой рубахе. Почуешь, как нас там приветят.

Ну да! — с сомнением заметил Серега.

Вот тебе и «ну да»! Слышь, как там гудит?

Я давно прислушивался к перекатывавшемуся гулу, похожему на отдаленный шум непогожей Волги. С улицы мы повернули в заброшенный двор и, пройдя его, сразу же оказались на широкой площади. Она полого-полого поднималась, и там, на ее выровненной вершине, возвышалось белокаменное здание с широким крыльцом, обнесенным перилами. Крыльцо с трех сторон обложила темная густая толпа. Во все стороны она раскидывала отножия, и эти отножия шевелились, цветисто пестрели полушалками, кофтами. К краям отножия редели, и в них юрко шмыгали ребятишки, подбоченясь, прохаживались парни, выпустив из-под картузов пышные чубы. Девушки, сбившись в стайки, перешептывались, хихикали.

—О-о, гляньте, Каторжный пришел! — взвизгнула курносенькая девушка, тараща глаза на Акимку.— А рубаха-то на нем глаженая. Митяй, глянь!

Стайку девушек растолкал паренек в сиреневой рубахе, перепоясанной ниже талии черным витым поясом с красными кистями. Клещеногий, широкий в груди, он шагнул, толкнув картуз к затылку, и остановился перед Акимкой.

Ох, и хороша морда для раскраски! — процедил парень сквозь зубы и медленно принялся засучивать рукав рубахи.

Твоя, никак, пошире будет,— отступая на шаг и вздергивая рукав своей рубахи, отозвался Акимка.— Щеки-то как пузыри. Налетай, чего же ты? — крикнул он, весь поджимаясь.

Мы с Серегой, перемигнувшись, стали по бокам Акимки и тоже потянули рукава к локтям.

В эту минуту между нами и Митяем появился человек в посконных шароварах, вправленных в белые чесанки. На нем была гимнастерка, серая солдатская шапка, из-под которой вихрились светлые кудри. Белолицый, конопатый, он молча хлестнул Митяя тылом ладони по губам, а на нас глянул и сурово спросил Акимку:

Не знаешь его, что ли?

Да знаю! — с досадой откликнулся Акимка.

А связался!

Так наскочил же. А что же я, ждал бы, когда он мне...

Ну ладно, не шуми,— перебил его человек.— Пойдем, я тебя проведу, где все и слыхать и видать. Да и этих сагуя-новских подпевал там нет. Гости, что ли, ваши? — кивнул он на нас с Серегой и махнул рукой: — Держитесь, хлопцы, за мной.— Он шел и, словно упрекая, говорил: — К самой возне-то опоздали. Твой батька, Аким, с крыльца постановление уезда читал и жалобу, что правительству была послана. Как вычитал, чтобы мужики сено вернули да штраф платили, сход и взворочался. Давай, кричит, жалобщиков! Кто они такие есть? Сагуянов сунулся было речь держать, а его с крыльца за полу. Пуговки у него с пиджака, как воробьи, в разные стороны. Видишь, крыльцо-то пустое. Все на совет ушли и за почтарем послали, чтобы он с телеграфной ленты фамилии жалобщиков прочитал. Давай, давай, ребята!..

Осторожно протискиваясь, я невольно прислушиваюсь к выкрикам:

Запалить стога, вот они и умоются!

Установили свободу, а теперь и каются!

Лоб в лоб ударимся, ясно!

И вдруг все смолкло. На крыльце появился Михаил Иванович. Сдернув с головы картуз, он поводил им в воздухе, и его могучий бас покатился над площадью:

—Граждане-товарищи! Сейчас вам будут зачитаны фамилии энтих, что подписали жалобу на все наше село от мала до велика. Все эти фамилии нам перестукали по телеграфу из губернского города. От лица большевистского комитета прошу соблюдать порядок. И чтобы никаких драк и гвалту! Будем все, как один, сознательными и в курсе революционного соображения. А сейчае слово передается товарищу телеграфному начальнику.— Он обернулся и махнул шапкой.

Вышел горбоносый телеграфист. Он положил на перила крыльца небольшую коробочку и, потянув из нее узкую белую ленточку, принялся звонко выкликать фамилии:

—Алтухов, Жиганов, Бочаров, Пищухин, Желтов, Гузев, Рыбаков!..

Люди стояли, вскинув головы, слушали.

—...Сагуянов, Лызлов, иерей Полянский!..

Тишину раскололи и размели над площадью крики, ругань, грохот сапог о землю. Толпа забурлила. Замелькали поднятые руки, лица, бледные и налившиеся краской, с расширенными глазами и ртами. И уже где-то слышались тупые удары с гаканьем, кто-то глухо икал и взвизгивал. Бас Михаила Ивановича тонул в гневном реве, сотен глоток.

Тут на крыльцо вышли Макарыч и Чапаев. Следом за ними Максим Петрович вынес знамя и, медленно разворачивая полотнище с древка, стал поднимать его над головой. Солнце ударило в него, и оно, вспыхнув, заструилось на ветру, сея над толпой тишину.