И произнес то же самое по-старорусски. Василий Иванович удовлетворенно улыбнулся:

— Ага, ангел. Так я и думал. А позволь узнать твое святое имя?

— Эраст.

— Пресветлый ангел Ерастиил, ниспосланный с Небес на землю по воле Божией!

Шуйский бухнулся на колени и давай меховой шапкой по полу макать.

Чтобы прекратить эту гимнастику, Ластик сказал:

— Я не по воле Божьей, я сам по себе.

— Так Господь Бог Саваоф тебе помощи не сулил? — быстро осведомился боярин.

— Нет.

— А Спаситель наш Иисус Христос?

— Нет.

— Быть может, Пресвятая Дева? Или твои начальники архангелы?

Было искушение сказать ему: да, мол, архангелы обещали за мной приглядывать, чтоб не обидел кто. Но Ластик вовремя одумался, сообразил, куда этот прохиндей клонит. Хочет, чтобы ему в интригах Небеса помогали. Наплетешь про архангелов — не отвяжется.

— Нет, никто мне не помогает, — твердо ответил Ластик.

Василий Иванович, кряхтя, поднялся с колен, отряхнул шубу.

— Зачем же ты явился в этот мир? — спросил он, подвигав и правой, и левой бровью. — Чего ты хочешь?

«Домой хочу, в двадцать первый век», чуть не брякнул Ластик.

— Хочу есть!

Со вчерашнего дня у него во рту не было ни крошки. Хоть честного отрока и разместили в светлице, но ни есть, ни пить не давали — должно быть, решили, что он в самом деле птичьим пением и росой питается.

Развеселился боярин от этих слов. Запрокинул голову, рассмеялся.

— Значит, Сила за тобою никакая не стоит, царем ты быть не хочешь, а хочешь есть? Ах, невинное чадо. Истинно ангел во плоти.

И погладил Ластика по голове. Пришлось стерпеть.

— Ну что ж, — жизнерадостно сказал князь, — откушаем вместе. Велю стол накрывать.

Полчаса спустя Ондрейка сопроводил Ластика в большую комнату под лестницей — трапезную, где новоиспеченный ангел впервые попробовал московских яств, обильных, но не сказать чтобы вкусных.

Хлеб был пресным, мясо несоленым и к тому же снаружи пережарено, а внутри сырое. Готовить в старинной Руси, судя по всему, не умели.

Странными показались Ластику и столовые приборы. Вместо тарелок перед ним и боярином поставили по караваю. Верхушку князь срезал ножом, мякоть выковырял, и внутрь налил щи из оловяной мисы. Вилки не дали, только ложку, да и той Василий Иванович лишь выхлебал жижу, а капусту и кусочки мяса доставал прямо пальцами. Иногда облизывал их или вытирал о бороду. Часто порыгивал, крестя рот.

В общем, съел Ластик совсем немного — быстро расхотелось. К тому же прислуживал за столом злодей Ондрейка, что тоже аппетита не прибавляло.

Пока ели, молчали. Хозяин поглядывал на гостя, гость на хозяина.

Когда же трапеза закончилась, и Шарафудин унес посуду, боярин сложил руки на животе и масляно улыбнулся.

— Ну отворяй свою ангельску книжицу.

И еще что-то сказал, про какого-то Соломона, что ли — Ластик не понял.

Вытер руки хлебным мякишем, открыл унибук.

Шуйский повторил то же самое еще раз:

— Открывай свою ангельскую книжку. Хочу чтоб ты поговорил с княжной Соломонией Власьевной Шаховской, моей воспитанницей. Она твоих лет, будет тебе подружкой.

Княжна Соломка

И как хлопнет в ладоши.

Дверь сама собой распахнулась, и в трапезную вошла, верней, вплыла толстая размалеванная тетя очень маленького роста, не выше Ластика. Щеки у нее были круглые и красные, будто помидоры, брови — два нарисованных сажей полукруга, губы неестественно алые, а через плечо перекинута пышная, переплетенная золотой лентой коса. Чудное создание всё с ног до головы сверкало золотом и серебром: и венец на голове, и платье, и сапожки.

— Ай лепа, ай сладкозрима! — восхитился княжной Василий Иванович.

Та же низко поклонилась и пропела тоненьким голоском:

— Исполать тебе, государь царевич.

— Здравствуйте, — несколько ошарашенно ответил Ластик. Ну и подобрал ему Шуйский подружку! Что с ней прикажете делать, с этой куклой?

— Играйтеся, — велел боярин Соломонии Власьевне, и та снова поклонилась — теперь уже князю.

Махнула Ондрейке широким рукавом (наверное, именно из такого выпускают сокола, как в песне, подумал Ластик):

— Отворяй сундук!

Тот откинул тяжелую крышку большого деревянного ларя, стоявшего у стены, и стал с поклоном подавать княжне разные диковинные штуки. Физиономию при этом сделал сладкую-пресладкую, отчего стал похож на кота, нализавшегося сметаны.

— Сие, зри-ко, предивен папагай серебрен да золочен на стоянце, — показала она блестящую птичку на подставке, настоящее произведение искусства. — А сие франкской работы змей золот-крылат с финифты розными, имя же ему Дракон. А вот мужик немецкой, в руке сабля, хочет турку поганого рубить.