Читаем Детская книга полностью

(ок. 1552–1605)

Русский царь. Сын боярина, приближенный Иоанна Грозного и фактический правитель государства в годы царствования Федора Иоанновича (1584–1598). После смерти царя Федора, в связи с пресечением династии, Годунов был первым в русской истории монархом, который, по свидетельству летописцев, был «избран всем народом» и утвержден на специально созванном Земском Соборе.

В справке впечатлили два обстоятельства.

Во-первых, Ластик и не знал, что царей можно выбирать. Какой же он тогда монарх? Вроде президента получается.

А во-вторых, недолго же Борису осталось царствовать. На дворе-то 1605 год.

Вопросов было еще много, но сейчас имелись дела поважнее, чем изучать русскую историю. Например, как бы поскорее унести ноги — и из русской истории, и конкретно из этого нехорошего дома.

Надоело Ластику прикидываться трупом, да и как бы от этого не стать взаправдошным покойником. И Василию Ивановичу, и Ондрейке человека прикончить — что высморкаться. Если им позарез нужно, чтоб отрок был не живой, а мертвый, они своего добьются.

Для начала Ластик отправился на разведку. Райское Яблоко пока оставил за щекой — разговаривать тут все равно было не с кем. Унибук спрятал за пазуху.

Бесшумно ступая бархатными туфлями, выскользнул в большую комнату. Огляделся.

Увидел то, чего нельзя было разглядеть через дырку: длинные лавки под коврами и большую печь, облицованную расписным кафелем — от нее тянуло теплом.

Что еще?

В углу, близко от дверцы, ведущей в чулан, — большая икона, перед ней горящая лампадка. Суровый густобородый Спаситель был похож на Василия Ивановича, и даже глядел так же криво — один глаз чернее другого и какой-то пустой. Заинтересовавшись, Ластик подошел, приподнялся на цыпочки. Ух ты! У иконы вместо одного ока дырка. Вот откуда он в горницу подглядывал. А князь, когда крестился, смотрел не на него — на образ.

Прежде чем разведать, что находится за большой дубовой дверью, куда удалились те двое, Ластик решил выглянуть в окно.

Это оказалось не так просто.

Окна-то в горнице имелись, только через них ничего не было видно. В мелкий переплет зачем-то вставили мутные пластинки, вроде матового стекла, только не гладкие, а пузырчатые. Подергав раму и так, и этак, Ластик открыл одну створку и осторожно высунулся.

Оказывается, уже рассвело. Внизу блестели еще не просохшие от ночной росы доски — ими был вымощен весь широкий двор. Вдоль бревенчатого частокола тесно лепились домики, сарайчики, пристройки.

Шлепая лаптями, пробежала девушка в длинном скучного цвета платье, за ней едва поспевала перетянутая алой лентой коса.

У ворот, зевая, стояли двое стражников в одинаковых зеленых шинелях, то есть кафтанах: у одного топор на длинной палке (называется «алебарда»), у другого большое длинноствольное ружье.

Не сказать, чтоб во дворе было тихо: где-то ржали лошади, мычали коровы, хрюкали и визжали свиньи. Потом заголосил петух, ему ответили другие, еще более горластые — будто эхо прокатилось.

Дом князя Василия Ивановича стоял на холме, так что из окна было видно не только двор, но и окрестности.

Справа и слева серели остроугольные деревянные крыши, меж ними посверкивали луковки церквей. Но туда Ластик посмотрел мельком — его внимание привлек вид на другой, соседний холм, расположенный прямо напротив.

Там у подножия текла неширокая речка, над ней высилась двойная зубчатая стена.

Крепкие каменные башни крепости показались Ластику смутно знакомыми, особенно одна, угловая. Он пригляделся получше и ахнул — это же Боровицкая! Только вместо верхней части и известного всему миру шпиля куцый деревянный шатер.

Кремль!

Тогда получается, что двор Василия Ивановича стоит на том самом месте, где теперь расположен Пашков дом, старое здание главной российской библиотеки.

Ластик перегнулся через широкий подоконник, высунулся еще дальше.

Точно Кремль! Вон колокольня Иван Великий и главы кремлевских соборов, а вон справа Москва-река.

У ворот Боровицкой башни двумя ровными шеренгами стояли солдаты в чем-то малиновом. Луч блеснул на бронзовом стволе пушки. Со стороны храмов бухнул зычный колокол, так что содрогнулся воздух. Подхватили другие, пожиже, и над Москвой поплыл перезвон.

С крепостной стены, хлопая крыльями, взвилась стая голубей и закружила в небе — пожалуй, единственная деталь московского пейзажа, оставшаяся неизменной.