Читаем Дети века полностью

— Это несчастные люди.

— Потому что сами виноваты, потому что хотят на земле неба, а это только поле испытаний и запев к ангельским песням.

— Но иногда этот запев звучит дико, — сказал Милиус со вздохом.

Старик взял его за руку и посмотрел ему в глаза.

— Что с тобою, Милиус? — сказал он. — Ты всегда благоразумен, а сегодня как бы не в нормальном положении. Что с тобою?

— О добрый отче, трудно даже высказаться. Жизнь в тягость.

— Значит, болен душою.

— Да, болен душою, — отвечал Милиус, — но, пожалуйста, выслушайте меня. Был я доволен собою и достаточно счастлив, пока имел какую-то цель в жизни, а этой целью был недобрый молодой человек….

— Которого ты испортил.

— Очень может быть, но когда пришлось расстаться с ним, свет сделался пустыней, и жизнь душит, душит меня…

— Отгони сатану крестом.

Милиус вздохнул.

— Действительно, это должно быть дело нечистой силы. Я получил неутолимую жажду жизни, чего-то неопределенного, желание семейства, любви сердца, сам не знаю чего. Отец, посоветуй, не то сделаю под старость глупость!

Ксендз Бобек посмотрел на приятеля и перекрестил его.

— Что с тобою, старина? — сказал он. — Ты словно позабыл о своих летах и как бы задумал жениться.

— Может быть, — отвечал Милиус. — Но неужели я так стар?

— Ну, и не молод, — заметил ксендз-прелат. — Бывают счастливые супружества и в позднем возрасте, но это все равно что цветы осенью, легкий мороз может умертвить их. Не надобно вызывать чуда, потому что редко кто заслужил его.

— Неужели вы, отче, думаете, что я себе не говорил этого тысячу раз, только напрасно.

— Это пройдет, — сказал ксендз Бобек, — а ты примись прилежно за труд и не думай о глупостях.

— И вы не посоветовали бы мне?

— Но я никому не советую браться за разрешение наитруднейшей на земле загадки — соглашения двух противоположных стихий и примирения двух существ, любовь которых даже есть борьба. В молодости супружество много еще имеет вероятности, что окрепнет в почтенную привычку, но под старость… и к тому же, может быть, тебя очаровало молодое существо?

Милиус опустил глаза.

— Ну, уж оканчивай исповедь откровенно, я наложу на себя покаяние, — сказал ксендз с улыбкой.

— Сам не знаю, откуда это явилось. С тех пор как я расстался с воспитанником, скучно мне стало дома. Я полагаю вы знаете панну Аполлонию, которая в городе дает уроки?

— Ну?

— Очень порядочная и достойная девица, ни весьма молода, ни стара, не богата…

— А, главное, имеет ли к тебе расположение?

— Но, отец мой, я не желаю этих юношеских, идеальных чувств. Было бы смешно с моей стороны надеяться вызвать их. Лишь бы не питала отвращения.

— А тебе, знать, понравилась?

— Очень, очень, но тут загвоздка: кажется есть страстишка.

— В таком случае, как же ты можешь думать о ней? А к кому страстишка?

— К этому спартанцу, архитектору Шурме. Но он человек порядочный, жениться не может или не хочет, и потому ее не мучает, она позабудет его, ну, и выйдет из нее добрая жена, потому что она порядочная девушка.

— Все это как-то не клеится, милейший мой доктор, — отозвался ксендз Бобек, качая головой. — Неловко составленный план весьма сомнительного достоинства. Рассуди сам. Ты говорил уже с нею об этом?

— Боже сохрани! — воскликнул доктор. — Я хотел с вами посоветоваться.

— От души не советую. Супружество вещь священная, и разве же хорошо брать женщину, которая любит другого.

— Он на ней не женится, — сказал Милиус.

— Милейший мой доктор, кто же в мире может сказать, что будет то и то или не будет? Сегодня он может не жениться, но завтра, потом… Ну а если невозможный для них теперь союз сделался бы возможным, какими же глазами смотрел бы ты на несчастную жену, упрекая себя за ее страдания?

— Вашими устами говорит холодный рассудок, и тут…

— А ты старый, седой добряк влюбился в девушку, — прервал ксендз Бобек. — Как тебе не стыдно?

— О нет, я не устыжусь честного чувства. Что же? Советуете?

— Гм! Что я советую? Помни свой возраст и характер… Я отправил бы тебя в дальнее путешествие и баста; ты позабыл бы об осенних цветах. Поезжай в Англию.

— Нет, никуда не поеду, а сделаю, что подсказывает мне совесть.

Доктор замолчал, ксендз также. Последний знал, что чувства переспорить нельзя, и что рассудок не берет его, как стекло алмаз. Он начал показывать новые цветы. В это время подошел ксендз-викарий, и Милиус, распрощавшись, отправился в город.

По лицу, по глазам видно было, что в душе доктора происходила борьба; человек этот, некогда столь спокойный, хотя и сохранял обычную наружность, однако под нею скрывалась, к несчастью, новая страсть. Это одна из тех страстей, которые, раз овладев человеком, не оставляют его ни на минуту; лихорадка дает еще отдых, любовь никогда. В пожилых летах, подобно другим болезням, она становится еще опаснее.