Читаем Дети Эдгара По полностью

Где-то в кустах мех-ну щёлкает зубами крокодил. Шум листьев, когда ветер дует сквозь них. Поднимается буря. Вопят туканы. В джунглях Суримомбо был след из мёртвых туканов. Или туканы попадали случайно? А крокодил выбирается из болота на землю в джунглях. И дождь превратит джунгли в озеро.

Листья ку-де-де укрепляют сердце. Марта держит пальцы правой ладони вытянутыми над сердцем, её глаза темны и возбуждены, когда она срывает восковые листья и давит их.

И всё это время Мария Сибилла ищет среди лиан и вьюнов.

А что же мотылёк, недавно выбравшаяся на свободу Phalaena tau? Ах, Phalaena tau недавно преобразилась. Вырвалась из кокона и освободилась. Мария Сибилла сама выпустила её. В жару. В джунгли, суровые и свободные.

Phalaena tau полетела прокладывать в джунглях собственный путь.

А Мария Сибилла ищет другую бабочку, незнакомку.

Среди лиан, вьюнков, розеток листьев, пахнущих ночью орхидей, моры высокой.

На ветвях безымянного дерева.

Цветы на нём красные, а дерево безымянное. А его корни покоятся в земле. В джунглях земля становится водой. Почва пружинит, листья шелестят.

А она теперь молчит и ждёт. О, сладострастие ожидания.

Она так долго ходила, что у неё горят ноги, но глаза продолжают шарить повсюду. В поисках тебя, незнакомка, в поисках того обещанного, что привело её сюда.

Она ищет тебя, околдованная тобой.

Среди зелени неясный свет джунглей. Который стекает вниз, сочась сквозь ветви деревьев.

Птичьи крики, голоса резкие, пронзительные.

Лесные орхидеи, хрупкие древесные орхидеи, воздушная орхидея с висячими корнями, вся в мелких белых цветочках, с мускусным запахом, с вечно поджатым ротиком.

У неё перехватывает дыхание, её сердце яростно бьётся.

Жара льётся на неё, но она её больше не замечает, так она одержима желанием найти тебя.

Ты её магнит, её желание, её соблазн, её конец.

Зачарованная, она ищет, в лихорадке, она ищет.

Ищет едва заметного следа, который приведёт её к тебе.

Мелкие вспышки, молчаливое сердцебиение, трепет.

И где же Мария Сибилла находит тебя? Где так тихо? На ветке неведомого дерева? Таинственного дерева, столь таинственного, что даже местные индейцы не знают его названия, Райского Древа? Древа грехопадения? Древа, вокруг которого обвился змей и шептал, предлагая плод, а листья жалили, как крапива, а ты прильнула к нему крошечными ножками, укрепилась, чтобы всосать сладость, и всё это время змей был там, с тобой, лежал на ветках, а ты была такая, как всегда, с того первого часа, когда первой забралась на ту ветку, первой стала кормиться неведомым, безымянным соком, а, наевшись досыта, стала прясть и прясть шёлковую нить, чтобы укрыться ей и сохранить себя внутри этого первого из всех укрытий, целой и невредимой, и спать в нём, пока не настанет время преображения.

Зверь, зверь бродит по Суринаму. Белого зверя видели крадущимся в траве возле сахарных ферм. Индейцы говорят, что это джинн того демона, что живёт под водопадами Пики Стон. Что он придёт и вжик-вжик своими клыками, огромными, как листья вахи. Что он придёт за своей двенди, за своей дамой-девочкой-мамой, и сделает её своей дикой невестой-обезьяной, заставит свою дикую невесту-обезьяну скакать. У него белые волосы, точно потёки смолы; вместо рук у него когти, а ходит он на двух ногах, как мужчина.

Зверь рыщет по сахарным фермам парным от жары днём, а ночами подкрадывается к хибаркам рабов.

Зверя видят рабы, но иногда и кто-нибудь из европейцев. Как белый надсмотрщик с плантации Давилаар. Он справлял нужду у края тростникового поля, когда увидел зверя, сжавшегося неподалёку. Зверь встал на дыбы, а надсмотрщик повернулся к нему спиной и убежал.

— Это всего лишь истерия африканцев и индейцев, — говорит Эстер Габай остальным за утренней трапезой.

Девочка-служанка приносит подносы, ставит на стол тарелки с ветчиной, корзинки, доверху наполненные хлебом, яйцами, пирожками из маниоки, зелёный чай, кофе, шоколад.

— Простая истерия, — повторяет Эстер Габай, — или выдумка, состряпанная беглыми.

— Состряпанная с какой целью, госпожа Габай? — спрашивает доктор Кольб.

— С целью вызвать волнения среди рабов, доктор Кольб.

— Это больше похоже на волка, госпожа Габай, — говорит доктор. — Известно немало случаев, когда волки, изгнанные из стаи, или как-то иначе пострадавшие, нападали на людей.

— Здесь нет волков, доктор Кольб.

— Волк — это такое животное, госпожа Габай, которое всегда может появиться, вчера не было — сегодня есть. Существует немало причин, по которым стая волков или волк-одиночка может забрести на новую территорию.

— Я всю жизнь здесь прожила, доктор Кольб, и никогда даже слухов о волках не было.

— Значит, они просто не показывались, госпожа Габай.

— У нас никогда не водились волки, доктор Кольб.

— А теперь, возможно, один завёлся, госпожа Габай.

— Каково ваше мнение? — спрашивает вдова Ивенес, поворачиваясь внезапно к Марии Сибилле. — Вы верите в то, что это истерия?