Читаем Дети Эдгара По полностью

Двадцать первого дня ноября месяца одна тысяча шестьсот восемьдесят пятого года Мария Сибилла собрала свои пожитки и отправилась в колонию протестантов-пиетистов[170] во Фрисландии, в замок Вирвурд, штаб-квартиру колонии, к префекту Петру Ивону, её тогдашнему главе. Она решила присоединиться к праведникам, которые каждую минуту живут в любви Господней, отказавшись от всего суетного. С собой она принесла свои пергамены, угольные карандаши, коллекцию насекомых, кое-что из платья и личных вещей.

Утром двадцать третьего ноября её муж появился у дверей замка, где принялся орать, выкликая свою жену по имени, а Мария Сибилла сидела за стенами замка и молчала.

Когда он пришёл, она смотрела в окно, думая о существах, которых найдёт здесь, размышляя о том, как организует работу из своего нового дома, видя Господа во всём, что её окружает, и веря, что Он не оставит её своим руководством.

Графф искал встречи с женой, для чего обратился к Петру Ивону. Он требовал, чтобы его впустили внутрь замковых стен. Она моя, кричал он, моя, и я не отдам то, что моё по праву.

Лишь молчанье ответом.

И хотя в ярости он упал на колени и три дня колотился о каменистую землю, без еды и даже без воды, и хотя земля замёрзла в крепкую ноябрьскую стужу, а он просил и умолял, заклинал и надоедал, то скуля, а то рыча, она не поддавалась.

И вот тропическая сладость. Слаще сахарного тростника. Слаще сиропа, капающего со стеблей, срезанных и обречённых переработке. Слепящее солнце. Испепеляющий жар. Листья растений так хрупки, что вянут на солнце.

Господа, самка долго колеблется, прежде чем отложить яйца; каждый листок она проверяет на пригодность, отвергая один за другим, пока, наконец, решится.

Насекомые кишат, приближаются голодные и любопытные, джунгли лежат перед ней, звуки, редкие промельки птиц. Она на пути в Раму, ниже по течению Сарамакки. Рабы-африканцы идут впереди, расчехлённые ножи сверкают, прорубая тропу в плотном подлеске, валя сорняки и острую траву, чтобы дать ей пройти. С собой у неё бутылки, до половины налитые бренди, для хранения найденных образцов, а также мешки из двух слоёв сетки, редкой и частой, чтобы живыми донести до дому другие экземпляры, не нарушая естественных условий их обитания, и наблюдать за их метаморфозами, не прерывая их, самой проследить все стадии их развития. На голове у неё широкополая шляпа. Кое-где из-под неё стекают бусинки пота. Под импровизированным халатом, который она соорудила себе для работы в джунглях, только сорочка. Рабы в Суримомбо называют её женщиной-лекарем. Рабыни приносят ей куколок, из них вылупятся мотыльки и бабочки, красивее которых она не видела в жизни, создания, которые шёпотом поведают ей некие истины и наделят её неким могуществом. Но теперь её внимание привлекает всё. Не только личинки, бабочки и мотыльки. Теперь ей надо знать лягушек, жаб, змей, и пауков, колибри, попугаев и красных мартышек, вопящих на деревьях, форму тамошних трав, невидимых тварей, населяющих воздух.

Господа, у каждого из них есть голова, грудной отдел и брюшко; поверхность тела разделена на участки, подобно латам; есть рты, усики, лапки; и специальные волоски, чувствительные к звуку.

— Какие изящные у вас ручки, дорогая, — говорит вдова Ивенес Марии Сибилле в тот вечер за ужином, — глядя на них, и не подумаешь, что вы натуралистка.

На стол подают выпечку и пудинги, желе и консервированные фрукты, пироги с начинкой из фруктов в прозрачном сиропе, ореховые пирожные, сладкие апельсины, жёлтые ананасы, авокадо, гуаву, грейпфрут.

После ужина Мэтью ван дер Лее просит разрешения войти в кабинет Марии Сибиллы. Он на первом этаже в задней части дома — вблизи, и всё же отдельно от других комнат в Суримомбо.

— Господин ван дер Лее. Сюда, скорее. — Он не успевает молвить слова, как его уже подзывают к сетчатой клетке с чем-то коричневым, на первый взгляд похожим на скрученный кусок коры. Но вот едва заметное шевеление. Как бы покачивание из стороны в сторону, разрыв с одного конца, неуловимое, но сильное движение, разрыв становится шире, потом ещё шире, показывается тело, которое лезет изнутри, мокрое, свалявшееся маленькое существо лезет в разрыв до тех пор, пока не проходит в него целиком, и тогда садится и отдыхает.

— Ну, вот, — все её слова.

Господа, есть также сердце, я обнаружила его прикреплённым к фронтальному сосуду, отходящему от стенки брюшка. Крошечное сердце, почти невидимое. Но оно есть, уверяю вас, и оно бьётся, любезные господа, также, как у меня и у вас.