Старик отступил. При виде чужака, стоящего в его магазине, глаза которого не в силах скрыть страдание, говорит примирительно:

– А если человек не придет?

– Придет. Обязательно придет. Нет никакого сомнения, что когда-нибудь придет сюда достойный! Придет! – закричал Эрвин и швырнул кошелек на стол старика, между обломками инструментов. Остались у него гроши, чтобы добраться до здания компартии. С этого момента она будет заботиться обо всех его потребностях. Выйдя из магазина, он еще немного постоял напротив витрины, охваченный добрым чувством от того, что, покидая Германию, он оставляет за собой залог, за которым однажды кто-то придет.

Глава двадцать пятая

– Гитлер – глава правительства! – пронизывает голос все пространство дома, долетев и до деда. Голос принадлежит Фердинанду, который обычно разыгрывает домашних, и потому дед не относится всерьез к праздничному выражению его лица. Дед возвращается в широкую двуспальную, при жизни бабки супружескую, кровать с балдахином.

– Снимите обувь, уважаемый господин, – говорит ему Фрида, которая тоже не обращает внимания на «розыгрыш» Фердинанда.

Она очень занята вязанием шерстяных носков для деда, и пришла их примерить. Это не такое простое дело. Речь идет о соревновании между ней и Агатой, которая также как и Фрида каждую зиму вяжет теплые носки для деда. Ящик у деда на усадьбе набит шерстяными носками, как и ящик в шкафу здесь, в его комнате. Лицо деда светлеет, ибо совесть его нечиста. Дед ненавидит шерстяные носки и вообще не пользуется ими. Но теперь, в постели, он старается делать вид, что доволен носками, связанными Фридой, и она делает ему замечание:

– Уважаемый господин, почему вы ходите в тонких шелковых носках в такой холод! Это же смертельно опасно.

Дед обычно торопится в таком случае попросить прощения у Фриды. Сейчас он этого не сделал, хотя и снял обувь, но ногу для примерки Фриде не протягивает.

Снова крик разносится по всему дому, на этот раз – голос не только Фердинанда:

– Гитлер – глава правительства!

Дверь распахивается, и на пороге стоит Гейнц, черный ворон семьи, предвещающий недоброе, а за ним длинным хвостом тянутся все домочадцы.

– Дед, честь имею сообщить, у нас новый глава правительства – Гитлер!

Дед сворачивается в постели, и балдахин весь сотрясается. В одном ботинке и одном носке он предстает семье, подозрительно поглядывая на вестника несчастья, внука своего Гейнца. Нет! Не так быстро он поверит Гейнцу! Оглядывает комнату, видит множество тумбочек, шкафов, комодов, в которых лежит огромное имущество бабки, словно хочет набраться сил от этой вещественности бабкиных богатств – и тогда его хмурый взгляд возвращается к внуку Гейнцу, но за его спиной он видит Зераха, глаза которого горят, как никогда еще не горели в доме Леви. И голова его кивает в сторону деда столь утвердительно, что сомнения нет.

– Что вдруг! – роняет дед.

И только один голос раздается в пустоте потрясенной комнаты – дребезжащий старческий голос садовника.

– Не вдруг, уважаемый господин.

– Вдруг! – гремит дед, и всем окружающим кажется, что еще никогда он так не гремел. – Ведь на последних выборах он потерял два миллиона голосов!

Только несколько дней назад его выгнал президент, сказав перед всей нацией, что этот капитан-профан не будет главой правительства этой страны!

– Гитлер» Кому он нужен! – громко поддерживает его Фрида, держа в руках недовязанный носок.

Но дед – это дед! Пальцы его продолжают закручивать кончики усов, так, что они становятся острыми-острыми. Фрида и дед заключили союз против остальных домашних, смягчили дело Гитлера безмятежностью комнаты деда. Даже Зерах, у которого всегда есть, что сказать, молчит. Но голову не опустил, как все остальные в комнате. Наоборот, поднял голову в сторону деда и моргает.

– Еще не иссякла надежда, говорю я вам, – обращается он к моргающему глазами Зераху. – Надежда не иссякла. Он еще не сидит уверено в кресле главы правительства!

Грузные медленные шаги старого садовника нарушают тишину в комнате. Он движется к окнам, раздвигает кружевные портьеры бабки, сдвигает тяжелые жалюзи, и свет врывается в комнату.

Площадь проснулась. Обычно наглухо закрытые особняки, на окнах которых всегда опущены жалюзи, настежь распахнули окна. Сильный свет из всех окон заливает сумрак вечера. Плакучие ивы у замерзшего озера охвачены мерцанием. Свет струится между опущенными ветвями, и они выглядят, как руки, тянущиеся приветствовать свет и суматоху. Площадь, которая всегда походила на спящую принцессу, ожидающую поцелуя, чтобы ожить, дождалась принца освободителя. Вороны кружатся в пространстве, свет и шум разбудили их.

Лица жильцов дома Леви прилипли к стеклам, и никто не открывает рта. Только Зерах, стоящий рядом с дедом у окна, – роняет нечто, подобное неприятию:

– Фэ!

– Ш-ш-ш! – это роняет дед словно в преддверии спора.

– Согрешили мы перед покровом, не распознав за ним света, – шепчет садовник Эдит, стоящей с ним в отдалении от всех.