Читаем Десятый самозванец полностью

— Хозяйку… — усмехнулась девушка. — Да пани Тереза еще хуже пана будет. Пан-то, он сгоряча накричит, может и зарубить, да казнить приказать. А пани… Она любит смотреть, как хлопов порют. Горничные говорят, что для пани Терезы — это все равно, что с мужиком побыть. Помоги, пан, Гадею. Ведь ему же только четырнадцать лет всего и есть… — опять принялась рыдать девка.

— Попробую, — неуверенно пообещал Тимофей, обдумывая возможный разговор с паном Мехловским. Ну, попробовать-то можно, только… Только стоит ли ссориться с покровителем из-за постельной девки?

Утром, после завтрака во дворе вершился суд. Пан Станислав сидел в простом деревянном кресле. Рядом, на низком, зато не в пример удобном, — пани Тереза. За спиной у пана стояли ксендз и доверенные шляхтичи. Прочие, вместе с холопами и егерями, охраняли пленников. Акундинову показали место по правую руку от пана. Он даже и не знал — оказан ли ему почет или — нет. Костка «Конюшевский», кто мог бы разъяснить, до сих пор «дегустировал» вина.

На замковой площади стояли вчерашние пленники. Их было немного — человек двадцать. Баб и детей среди них не было видно. Возможно, что «волки» были отделены от «агнцев» еще в подвале. Вокруг толпились селяне. Опять-таки не было привычного для русского человека плача и проклятий, которые, как известно, сопровождают казни. Как ни крути, среди тех, кто был приговорен к казни, были и родственники крестьян, и те, кто грабил. Былины про благородных разбойников, грабящих богатых и помогающих бедным, не стоят и выеденного яйца. А вот ограбить сотню старушек, получив с каждой жертвы по рублю, хоть и дольше, но куда надежнее и безопасней, чем ограбить купца, получив все ту же сотню.

Пан Мехловский, встав со своего кресла, прошелся вдоль строя пленных, всматриваясь в лицо каждого.

— Этот, этот… — тыкал пан рукояткой плети в грудь некоторых из них. Когда же набралось шестеро, приказал: — Этих за шею…

Тотчас же к выбранным подбежали слуги, выхватили их из строя и потащили. На виселицу, словно мартышка, забрался холоп, который принялся развешивать шесть свежих веревок с петлями на концах. Так же быстро и споро под перекладинами были установлены две скамьи. Приговоренные к повешению без криков, сопротивления и понуканий входили на скамьи и позволяли накинуть на шею петлю. Ксендз, покинув свое место в свите, прочитал «Angelus»,[49] а потом деловито обошел мужиков, быстренько принимая исповеди и кратко, по-латыни отпуская каждому грехи, и разрешил поцеловать напоследок распятие.

Когда последний получил индульгенцию, пан кивнул, и двое холопов выбили скамейки из-под ног осужденных…

Акундинов, украдкой посмотрев на пани Терезу, обомлел… Женщина сидела, подавшись вперед, и с наслаждением вдыхала в себя воздух, идущий от виселицы. А дух был еще тот… Известно, что у повешенного открываются все отверстия. Пани же просто млела от запаха, приложив к щекам ладони. Ее и без того тонкие черты утончились еще больше, а маленький острый носик стал еще острее.

«Ведьма!» — решил про себя Тимофей, украдкой осеняя себя крестным знамением.

— Этот, этот, — опять выбирал пан Мехловский, обходя поредевший строй. — В плети! По сто ударов каждому!

Бывших разбойников, числом восемь, привязали к коновязи и сорвали верхнюю одежду, оставив только рубахи. К каждому встали по два холопа, которые сами и считали удары. Стало быть, каждый из них должен был нанести по пятьдесят ударов. После первых пяти рубашки были порваны, а после десятка — выступила кровь. Примерно на двадцать пятом ударе, когда ошметки кожи и окровавленного мяса полетели по сторонам, палачи были вынуждены остановиться. Пан Станислав не препятствовал, понимая, что уставшим рукам нужно отдохнуть. Тимофей же осторожно скосил глаз на пани Терезу. Он стоял справа, поэтому, в отличие от других, стоявших сзади и увлеченно смотревших на порку, мог кое-что увидеть: женщина, прикрывшись накидкой, гладила у себя между ног. Кажется, ее очень раздражало то, что длинная и неудобная юбка мешает запустить руку прямо к телу. «Ведьма! — опять решил Тимофей, а потом неожиданно для себя подумал: — Помочь ей, что ли?» Понятно, что «помочь» бабе, хоть она и знатная пани, он не решился…

После сотого удара, когда спина каждого из истязуемых превратилась в кровавую кашу, их отвязали и оттащили в сторону, чтобы не мешали. Кажется, двое уже не дышали…

— Ну а с вами что сделать? — то ли спросил, то ли подумал вслух пан Стась, глядя на оставшихся в живых. — Не то в масле сварить, не то шкуру содрать… С кого и начать-то, не знаю…

Теперь во дворе осталось только шестеро. Мужики как мужики. Замени им высокие меховые шапки на войлочные колпаки, кожаные постолы на лапти, а сермяги — на армяки (хотя эти-то можно и не менять — похожи!) да вместо вислых усов и бритого (ну, сейчас-то щетинистого) рыла приделай бороды — так будут самые обычные мужики хоть из-под Вологды, хоть из-под Рязани.

Среди них Акундинов знал только самого Горунку. Но не трудно было догадаться, что самый молодой и был Гадеей — неудачливый жених Витуси.