Читаем Державный полностью

   — Наши это, — сказал Мещёрский. — Русалка, Роман Гривна, Никифор Тетерев, Иван Нога. Остальных не разгляжу, не знаю.

   — Вперёд! — крикнул Ощера радостно. Конь под ним понёсся по лугу, быстро приближая к тем всадникам. Они, завидев Ощерин отряд, настороженно замерли, выстроившись, но вскоре и там нашлись зоркие очи — москвичи припустились навстречу своим.

Съехались.

   — Ванька! Ты!

   — Мишка, друже любезный!

   — В гонцах от Холмского?

   — Угадал.

   — Как вы там? Не схватывались ещё со щокалками?

   — Какой там не схватывались! Здорово потрепали гадёнышей!

   — Да ну! Где же?

   — Где-где, на ильменьской... — Ощера вписал срамное словцо.

   — Да иди ты!.. Небось и не принюхивались!

   — Чтоб не сойти мне с этого места! На мои именины, в самое Рождество Ивана Предтечи[64], дали первый бой под Русой, взяли Русу легко, всего с десяток человек и потеряли-то. Да проклятые, отступая, подожгли город с трёх концов, а наши озорники и ещё огня добавили.

   — Ты же небось и добавил, — усмехнулся Русалка.

   — Не, я, наоборот, тушил, — возразил Ощера. — Двинулись берегом Полисти к Ильменю и, не уйдя трёх вёрст от Русы, столкнулись с новгородской ратью, приплывшей на судах из Новгорода через Ильмень. Тут была сеча покруче, до самого вечера били их, пока всех не перебили. Я сам двоих зарубил вот этой рукою, которая у меня теперь раненая.

   — Ты ранен? Сильно?

   — Ничего, до новой брани заживёт. Это... Так вы что? В сторожевом разъезде?

   — Понятное дело.

   — А где государь?

   — Да в четырёх вёрстах отсюда, — махнул Русалка в сторону востока. — Там весь стан наш теперь расположился, на берегу озера... Тетерев, как озеро называется?

   — Коломное, — отозвался Русалкин дружинник.

   — Зело добро, — расплылся в улыбке Ощера. — Доехали мы, значит. А у меня послание от Холмского к государю. Едем, дорогой дорасскажу про наши подвиги.

Они двинулись нарысыо по лугу к дальнему лесу. Ощера продолжал рассказывать:

   — В бою на Полисти мы тоже мало потеряли, человек двадцать, а щокалок до двухсот душ положили да сорок в полон взяли. Дальше пошли по берегу Ильменя и в самый канун праздника Тихвинской Богоматери[65] у Коростыни встретились с ещё большим полком, по моим прикидкам, около двух тысяч их было. Тут уж мы сотню положили своих убитыми и ранеными, но зато и подлитовников этих наголову разбили, весь берег ильменьский усеяли их трупами, а от пленных узнали, что ещё одна большая рать на судах движется через Ильмень-озеро к устью Полы. Холмский с Акинфовым, не долго совещаясь, решили двигаться туда и сразиться, покуда рука наша такая лёгкая. И вот за день до Петропавловских торжеств[66] мы уже в новой сече. Там тыщ до трёх навалило — и рейтары, и шляхтичи, и литвины, но в основном, конечно, их новгородские прихвостни. Как взялись по нам из пищалей палить! Думали, мы струсимся, а нас только большее зло взяло. Особливо противно глядеть, как щокалки пред литвой да немцем себя выставляют. Некоторые в немецкой одёже расхаживают. На нас пальцем показывают и гишкают на своём кислом наречии. Нас москалями и москалями дразнят. «Щоб вас бис имал!» — кричат. Ну, мы и наехали на них и сами их поймали.

   — Ну и каково они дерутся? — спросил один из Русалкиных дружинников по прозвищу Нога. У него одна нога длиннее другой была.

   — Спеси много, надменности, — отвечал Ощера. — Этому они у литвинов быстро научились. Лучше бы поучились у немца драться. Немец хорошо дерётся. А эти прислужники ганзейские[67] ни ударить, ни метнуть как следует не умеют. В той битве я своей рукой пятерых отправил в Вырий еньдропом питаться[68]...

   — Троих, кажется, — робко поправил отца Костя.

   — Не тебе бы, лягушонку, квакать! — рассердился Ощера. — Да, троих. А пред тем ещё два раза булаву метнул метко, прямо в рылы попал, покуда ты за моей спиной прятался.

   — Не прятался я! — чуть не плача воскликнул юноша.

   — Это верно, — мягче сказал отец. — Не прятался он. Хорошо бился. Ни одного не убил, но махался отчаянно.

   — Двух ранил, — тихо добавил Костя.

   — А где твои-то сыны, Михаиле? — спросил Ощера у Русалки.

   — Отправились рыбу ловить на озеро, — ответил тот. — А как же ранило тебя?

   — Немец меня задел мечом по локтю, — ответил Ощера с уважением в голосе. — Славный немец, дай Бог ему доброго здоровья. Жаль только, что не у нас он, а у них. Когда мы сломили их оборону, я всё боялся, что убьют его. Нет, потом удалось мне увидеть, как он на кораблик взбежал и с отступающими ушёл по озеру. Человек триста их спаслось от нашего гнева.

   — Больше, — сказал Костя.

   — Ничего не больше! Помалкивай! Перебили-то мы сколько? Более двух тысяч. Да пленных взяли сотни три. Некоторые наши зело осерчали на нерусь эту новгородскую, над пленными стали измываться, носы отрезать, уши. Холмский быстро пресёк это грязное дело. — Ощера тяжело вздохнул. А сын опять вмешался:

   — А ты же первый и кричал: «Режьте! Режьте!»

   — Ну и кричал, а потом опамятовал, спохватился, что не Христово дело делаем. Сам же я не резал ведь!

   — Ты нет.