Он испытывал небывалый прилив нежности к этой женщине, о которой скажи ему кто после смерти Маши, разорвал бы того человека в клочья. Два с чем-то месяца не видел жену, а и впрямь истосковался, будто прошли годы. Сколько раз ночами мечтал о её мягком и теплом теле, любящих глазах, родном лице, чёрных прядях, ласковых губах и руках, добром низковатом голосе, до сих пор так мило неправильно выговаривающем многие русские слова. На миг пламя стыда опалило его душу — вдруг припомнилось, как в мечтаниях, мучивших его на берегах Оки, кроме образа Софьи своевольно являлись другие два образа — Машеньки и Алёнушки. Но что поделать, если Софья — третья женщина, которую он любит. А тех двух он любил каждую по-своему, не так, как её. Тоже сильно, но иначе. Он мог бы даже объяснить ей это, она бы поняла. Да ни к чему сие. И — она сама всё прекрасно знает.

Неприлично так долго стоять обнявшись. Иван отступил на шаг, держа ладони на плечах деспинки, рассмотрел её лицо и отчётливо вспомнил, как тогда, на первых смотринах, за которыми тотчас же последовала свадьба, нашёл, что сказать коротко и ясно: «Хорошая».

Она и теперь была хорошая, только не невеста, а жена, мать двоих сыновей, и это отложило свой отпечаток достоинства на внешность Софьи. Она поспешила дать отчёт:

   — Детишки взлелеиваются. Всё хорошо.

   — Юрью по сей день сама кормишь?

   — Сама, свет мой. Изрядно питаем. — И озарилась горделивой улыбкой. — А ты как? Здоров ли?

   — Здоров, — ответил Иван и вдруг ляпнул: — Чирьи...

   — Чирьи? — тотчас же всполошилась государыня.

   — Да... пустяки!.. — смутился Иван Васильевич, краснея.

   — Больно? Где? — беспокойно спрашивала Софья Фоминична.

   — Да, черти, как грибы, в самом паху повылезли, — вздохнул Иван. — Так ничего, да в седле больновато сидеть, мешают. Зря проболтался! Говорю же — пустяки! Вон, Вова говорит, у короля Личарда прозваньем Львиное Сердце всё тело в чирьяках было, а он ничего — грозно воевал в Святой Земле с агарянами, на Русалим хаживал. А у меня всего-то три вереда.

   — Исцелим, — улыбнулась Софья, проводя ладонью по бороде великого князя. — Не зря же меня ведьмой именуют.

   — С чего ты взяла! Давно уж никто...

   — Да мне-то что! Идём же, свет мой, там тебе пир уготован.

Они двинулись пешком в сторону великокняжеского дворца. Софья держала Ивана под руку, легонько прижимаясь плечиком к его локтю, вся сияла от радости.

   — Что Ахмат? — спросила, спохватясь.

   — Одолеем! — как можно увереннее рассмеялся государь.

Глава четвёртая

ПОСЛЕДНИЙ ГРУЗДЬ

Ни жив ни мёртв явился домой Никита Губоед. Сердце его трепыхалось, и что-то сыпалось из него, словно грибы из корзины. В глазах так и мелькали копыты коней великокняжьего поезда, за которым он долго бежал после несчастного разговора с государем Иваном Васильевичем, а потом горестно возвращался, подбирая выпрыгнувшие из корзины грузди и рыжики, алипаны и говорушки. Не пропадать же добру! Хоть и помялись-поломались, падая.

   — Брошенки, ни то, собрал? — проворчала жена.

Никита ничего не ответил. Испил два ковша клюковного кваса. Отдышался.

   — Никак, косматого костоправа встретил? Лица нет, — снова обратилась к мужу жена.

Никита тяжело вздохнул и наконец соизволил ответить:

   — Каб его...

   — А кого?

   — Смертушку свою.

   — Это ж каковскую? Ну не тяни ты, оторопь!

   — Не знаешь, шурин дома? — вместо ответа вильнул Губоед.

   — Где ж ему быть! — фыркнула жена. — Давеча из Нагатина с попойки на бровях приполз, а нонче мухры одолели.

   — Надо бы его пойти похмелить, вот что, — оживился Никита. — Где там у нас что?

   — Нетути ничего, всё выдули.

   — Исполатушки! А то я не знаю! И ставленого, и смородинного, да и вишенного должно ещё много остаться. Давай-ка сюда!

Через некоторое время Губоед вышел из своего дома, неся под сермягой азяма две братины[125] ставленого мёда в глиняном кувшине, заткнутом тряпицею. Журавлиный клин прокурлыкал над его головой, и Никита зачем-то перекрестился на журавлей — так, на всякий случай, авось и они помогут. Сознание его лихорадило, и когда он вошёл в шуринов двор, ему показалось, что куры там уж как-то слишком оголтело роют землю, будто им лапы солью натёрли и чешется. Шурин Агафон был дома, в зеленоватом состоянии, под глазами — белые надбрылья.

   — Здорово, Агунюшка! — извлекая кувшин, молвил Никита.

Шурин озарился и тотчас глянул в оконце, высматривая свою законную, где там она, не помешает ли.

   — Шёл — не видал там Евдоху-то?

   — Не видал.

   — Вот анчутина дочь! Хуже всего, когда не знаешь, где она. Так и ждёшь, что из-под земли выпрыгнет. — Он с любовью оглядел принесённую свояком посудину. — Ишь ты, балакаря какого приволок! Вон там стаканы, давай, не емелясь, обновимся.

Никита, уважая болезнь шурина, быстро наполнил стаканы. Выпив единым махом, Агафон малость потрясся, будто терзаемый молниями, затем хыкнул и сказал:

   — Ох, хорошо! Знаменитый медок твой, свояня!

   — Чего в Нагатине-то делал?

   — Ой, не спрашивай!.. Лучше ещё наливай. Вчера — наклоняли-наклоняли... Хорош-хорош, проливаешь! Ну, здравы будем, християны! Э-эххх!.. Пожалуй, подумаю ишшо, перебираться ли мне к ним в Нагатино.