Читаем Дэниел Мартин полностью

Возможности поговорить с нею наедине Дэну так и не представилось, но Эндрю приехал с твердой решимостью организовать семейную встречу в Комптоне в ближайшие выходные и предложил собраться там через неделю, в пятницу. Но Энн возвращалась во Флоренцию, Роз не была уверена, что сможет приехать, зато Дэн сказал, что его – и он надеется, Каро тоже – это устраивает. Тут выяснилось, что к следующему понедельнику Джейн собирается везти Пола в Дартингтон, и Дэн тоже взялся организовывать семейные передвижения. Вместе с Каро он приедет в Оксфорд на машине и отвезет их в Комптон, а потом заберет их обоих в Девон. Джейн с сыном проведут вечер воскресенья у него на ферме, заночуют, а на следующий день она уедет домой поездом, в любое угодное ей время. Дэн видел – Джейн склонна отказаться, она даже взглянула на Пола, ожидая его молчаливой поддержки, но мальчик пожал плечами и сказал «не возражаю» так, будто возражал; зато Дэн нашел горячую союзницу в Розамунд. Во время семейного ленча он понял, что все больше привязывается к ней: она была открыта, в ней чувствовалось что-то позитивное, жизнеутверждающее, в то время как Джейн оставалась непроницаемой, точно за семью печатями. Эндрю принялся было подшучивать над Розамунд из-за Жермена Грира, и Дэну понравилась ее прямота. Не такая красивая, как мать, она обладала всеми другими ее достоинствами. Как и в прошлый раз, Розамунд отвезла Дэна на вокзал, и теперь он таки заставил ее согласиться как-нибудь, не откладывая в долгий ящик, пообедать с ним в Лондоне.

На следующий день после дознания прибыл «первый вклад» Дженни. Это был шок: не столько из-за критической стороны этого «вклада», сколько из-за его отстраненности, его резкой – слишком резкой – объективности, превращением их «ты-и-я» в «они». То, что Дженни могла писать так откровенно, потрясло его не так сильно, потому что он как-то успел прочесть (она об этом не знала) ее письмо в Англию до того, как оно было отправлено. Дженни писала приятельнице-актрисе о Лос-Анджелесе, о фильме, в котором снималась, – писала, чтобы позабавить; но даже и в этом письме Дэн разглядел некоторую отчужденность, открыл для себя существование личности, ему не знакомой.

Любовь – странная штука: от начала времен существует иллюзия, что любовь сближает влюбленных; несомненно, так оно и есть, физически и психологически влюбленные во многом становятся ближе друг другу. Но, кроме того, она основывается на некоторых вслепую принятых предположениях и прежде всего – на фантастическом убеждении, что характер любимого (или любимой) в первой фазе страстного увлечения есть его (ее) всегдашний истинный характер. Однако эта первая фаза представляет собой неизмеримо тонкое равновесие обоюдных иллюзий, живое соединение колесиков и шестеренок, столь тонко выточенных, что мельчайшая пылинка – вторжение не замеченных до того желаний, вкусов, черточек характера, любая неожиданная информация – может нарушить их ход. Я прекрасно знал это; я научился наблюдать и ждать, когда это произойдет, как учишься наблюдать и ждать появления симптомов знакомой болезни у некоторых растений; я даже замечал, как это происходило из-за каких-то мелочей в самом начале наших с Дженни отношений. Когда она узнала, что мой отец был священником, время замерло на целых десять минут; но это открытие выставило меня в слегка комическом свете, и я был прощен. Когда же эти пылинки ассимилируются, они слипаются в грозное препятствие. Проще говоря, ее письмо заставило утро остановиться: время замерло – такое же ощущение возникает из-за некоторых рецензий. Когда мы с Дженни снова поговорили, а это случилось в тот же вечер (она позвонила мне в калифорнийский обеденный перерыв), я уже успел прийти в себя, хоть и не готов еще был в этом признаться.

– Письмо пришло?

– Да.

– Мы в ссоре?

– Почти.

– Дэн!

– Да, Дженни?

– Ну скажи же что-нибудь!

– Вряд ли я могу сказать, что не подозревал в тебе этого.

– Ты обиделся.

– Нет. Просто слегка потрясен твоей объективностью.

– Это же не про тебя. Это – характеристика персонажа.

– Врушка.

– Я сегодня плакала дважды. Из-за тебя. Жалела, что отправила письмо.

– Ты прекрасно пишешь.

– Хоть бы ты его сжег. Сделал вид, что ничего этого не было.

– И не надейся.

Воцарилось молчание.

– Это просто потому, что я так о тебе скучаю. Говорю с листом бумаги вместо тебя. Вот и все.

– Зато говоришь более откровенно.

– Ты даже не спрашиваешь, почему я так о тебе скучаю.

– Ну скажи мне.

– Я решила взяться за ту роль. Сказала «да».

– Прекрасно. Я же говорил, что тебе следует согласиться.

– А теперь мне кажется, что я сожгла свои корабли. Сделала за тебя всю черную работу.

– Что за глупости!

С минуту она молчала.

– Ты же знаешь, от кого я научилась откровенности.

– А теперь учитель чувствует, что его учат. Профессиональная зависть. – Она не ответила, я прямо-таки слышал, как она в отчаянии задерживает дыхание. – И до смерти боится, что, если он вдруг не покажется обиженным, ему больше ничего не пришлют. – Дженни по-прежнему молчала. – Ты же не можешь вот так взять и все бросить.