Еще шаг — и Эдан просто плюхнулся в воду, прямо в сапогах и одежде, утягивая девушку за собой. Жадно пил, ныряя с головой и отфыркиваясь. Потом перевернулся на спину, застыв на мелководье, уставившись бездумно в небо — глубокое и синее, словно в насмешку. Его волосы разметало течением, разодранная в нескольких местах рубашка пузырилась, лицо опять обретало краски…

А Илл'а — мокрая, исцарапанная, уставшая — смотрела — не могла насмотреться… Сегодня ее светловолосый бог был ужасен. Она знала это — сама видела: он стал дьяволом.

Но оттого, кажется, любила его еще отчаянней…

Богини, вот же дурочка, правда?..

* * *

Они успели уйти.

Может, повезло — а может, наемники и не думали возвращаться. Люди, живущие войной, часто суеверны до ужаса.

Кому охота еще раз повстречаться с одним из дьяволов? И единственную-то встречу с темными прислужниками Первого Бога не всякий переживет!

Не зря, видать, Гильдмастер получил свое прозвище…

Слухам и сплетникам опять раздолье будет на имперских трактах. И столица закипит, пересказывая новую страшную сказку — здесь всегда все узнают каким-то неведомым образом. И Амареш в бешеной ярости будет гонять хлыстом адъютантов и слуг — время-то улетает, так быстро и невозвратно.

Лето расцвело, распустилось — и теперь плывет, плывет к середине, вроде незаметно, плавно, но неизбежно. Уже льют в храмах золотые свечи в форме императорской короны, перетягивают бархат на скамьях и креслах Залов Собраний, везут вино телега за телегой: драгоценное — для балов высокой знати, и поплоше — для площадных гуляний. Коптятся окорока и рыба, шьются платья. Съезжаются в Небесный город циркачи и менестрели. Обновляют витражи и позолоту в огромном Зале Императорского Дворца.

Все стекаются поближе к столице — поглазеть, ухватить, быть причастными…

И лишь столичные отцы семейств — почтенные и мудрые, хитрые — неспешно, основательно в телеги грузят домочадцев и скарб. Вывозят, кто куда горазд: рыхлые телеса в морях и на водах нежить, целебным воздухом дышать в деревне, у давно забытой, обнищалой родни…

А сами затаились, добро припрятав, и ждут.

Тревожным будет нынешнее лето в столице! Опасным — да, но и полным возможностей для умельцев…

Не зря же городские юродивые в один голос пророчат кровь, много крови!

Не зря жрецы-отщепенцы сеют смуту против Наследника, не зря клянут во весь рот Ледяного Дьявола…

Верят ли им, не верят — но ждут.

Каждый — в надежде чем-то поживиться…

Сам же грозный Ледяной Дьявол третий день бредет устало по пустынному тракту, поглядывая то на синеющий по правую руку до горизонта океан, то на своих спутников — загорелых, пообтрепавшихся в пути, с одинаковыми макушками цвета выгоревшей на солнце корицы. О чем-то снова спорящих — азартно, чуть сердито (чует сердце — вот-вот прилипнут к нему, чтобы рассудил…).

Беспечно юных — все еще беспечно юных…

Ему нравится их наивная юность. И этот летний день, и море, и даже жаркое солнце.

Ему не хочется заглядывать вперед, туда, где тревоги, кровь, наверняка — чьи-то смерти.

Отчаянно не хочется.

И дар молчит. Послушно молчит, позволяя хоть ненадолго забыться…

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ЧЕТВЕРТАЯ. ХЬЙОРАД. ДАВНЯЯ-ДАВНЯЯ ИСТОРИЯ

Хоть дорога вдоль океанского побережья и не казалась запруженной, на пароме было многолюдно. Три груженые телеги с торговцами и охраной занимали большую его часть. В стороне сиротливо прилепился роскошный экипаж: из затянутого золотистой тканью окошечка вырывались недовольные вопли да высовывался то и дело нос немолодой желчной дамы, но ее сопровождающие — парнишка-кучер и два смазливых юноши-гвардейца — лишь со скукой отводили глаза, принимаясь раз в десятый сравнивать стати переступающих с ноги на ногу лошадей и напрочь позабыв о своей леди-благодетельнице.

Потрепанным дорогой, одинаково белесым от здешней пыли бродягам, вроде Илл'ы и ее спутников, не оставалось ничего иного, кроме как, обливаясь потом на полуденном солнце, сбиваться в тесную кучку у кормы — в загородке, чересчур напоминающей загон для скота…

Мягко шумели волны, скрипели доски под ногами. Натужно ухали, играя черными от солнца мышцами, паромщики — полуголые, бритые налысо, в кандалах, с уродливыми каторжными клеймами на плечах и висках. Щелкал плетью капитан-надзиратель. Наматываясь на огромные катушки, позвякивали мокрые цепи — волокли, тянули через пролив тяжело стонущую плавучую махину, приближая с каждым витком темно-зеленые кляксы островов архипелага.

Изрядно одичавшая в болотах за месяц с лишком, Илл'а жадно крутила головою по сторонам.

Илан, впрочем, от нее не отставал. По-детски тыкал пальцами в чаек и выпрыгивающую из воды рыбу. Поминутно дергал лекарку за рукава — смотри, мол, смотри! Прислушивался к разговорам и ругани, вытягивался на цыпочках, стараясь больше разглядеть из-за плеча долговязого наставника, спиной отгородившего их с Илл'ой от прочих пассажиров.

— Боги, Илу, ты словно впервые океан видишь! — шипел на него Таргел.