– Ты чё задумалась? – спросил Костя, толкая ее здоровым плечом.

– Не знаю.

– Не передумала?

– Нет. Пусть лучше так. Да даже если бы передумала…

– Ну да.

Народу набралось уже прилично. Толпа густо облепила кольцо ограждения. Чем дальше от сцены, тем больше пространства было между людьми, но и оно все время сокращалось. Над головой колыхались шарики и флажки. На плечах у пап сидели дети. Зазвучала торжественная музыка, и толпа сказала: «О-о-о-о!» и «У-у-у-у!», а еще засвистела и заулюлюкала. Наташа и Костя по-прежнему сидели на лавке и не видели из-за спин, что там происходит, но догадались: это выносят Ф. М. Чучело поставили на куб, скрытый за пирамидой из хвороста, привязали к доске, и тогда его соломенная макушка стала видна даже им. На сцену снова вышел мэр. Широко улыбаясь, весь из себя красный и торжественный, он начал говорить в микрофон, но эхо его голоса такими дикими волнами разлеталось по площади и уходило дальше, вплоть до Речного вокзала, и волны эти накладывались друг на друга и перемешивались так безобразно, что слов было почти не разобрать. Наташа услышала только «основы», «традиционных ценностей», «будущее», «наших предков», «недра», «Запад» и «священный».

Гораздо лучше был слышен диалог двух пьяных мужиков, колыхавшихся в шаге от Наташи и Кости.

– Ну и праильно.

– Да!

– А то чё они?

– Да. Чё они?

– Сами-то, ага. А сами чё?

– Лезут к нам. Чё они к нам лезут?

– Сами у себя это самое, а нас того…

– Ага. У самих того не это, а мы, значит, им так.

– Вот и получили.

– Оборзели совсем.

– Чё они, не знали, что ли?

– Вот чё они на нас?

– А мы чё, не предпу… прупрад… предру… предупреждали?

– А чё мы сразу?

– Да мы ничё. Это они чё.

Наташа и Костя поднялись и отошли в сторонку, подальше от этих двоих. Мэр к тому времени договорил и стоял уже не в одиночестве, а с маленькой девочкой в сарафанчике и кокошнике под гжель. Юноша в форме кадета подмаршировал к мэру и вручил ему зажженный факел. Втроем они – девочка, кадет и мэр – подошли к горе хвороста и повернулись лицом к толпе. Замелькали вспышки, толпа зааплодировала и одобрительно загудела. Затем мэр взял девочку за руку, присел и опустил древко факела, чтобы она тоже могла за него взяться. Вместе они дали огню прикоснуться к сухим веткам, и пламя занялось. Толпа захлопала еще громче, зарокотала еще сильнее. Из общего урчащего гомона выстреливали иногда тонкие посвисты и возгласы звонких детских голосов. И вдруг над этим звуковым месивом пронесся глухой, сдавленный, но отчетливый вопль, долгий, протяжный рев предсмертного отчаяния. Люди стали показывать пальцами на чучело. Оно вдруг ожило и задергалось, закачалось настолько, насколько позволяли ремни. Кто-то ойкнул. Кто-то засмеялся. «Ишь как его. Чувствует, значит», – сказал осипший голос. После секундной паузы начал разгоняться, будто сирена, второй такой вопль, но его никто уже не услышал, потому что из огромных колонок по краям площади, заглушая все вокруг, пронзительно зазвучали первые аккорды песни «Как упоительны в России вечера».

Чем ярче разгоралось пламя, тем спокойнее и уютнее становилось на душе у Наташи и Кости. Приятный запах горящего дерева, и жар, который иногда касался их щек, и трепетавший воздух над неуловимыми языками пламени – все это было таким родным, таким правильным и вечным, что наворачивались слезы – и нет, не от летящего в их сторону дыма. Просто слезы. Костя здоровой рукой прижал к себе Наташу еще сильнее. Она посмотрела на него снизу вверх:

– А хороший у нас все-таки город, правда, Кость?

– Самый лучший, Наташ. Самый лучший.

<p>34</p>

Катя стояла у большого панорамного окна и смотрела на самолеты. До самого долгого в ее жизни рейса, до полета длиной в половину земного шара оставалось минут сорок. Катя поправила на безымянном пальце кольцо, которое опять повернулось камнем внутрь – все-таки великовато, – достала телефон и в сотый раз прочитала последнее сообщение:

xoxo

Катя отошла от окна, села на жесткое, обитое дерматином сиденье и раскрыла книгу. Успеет прочитать еще главу.