Далия ТРУСКИНОВСКАЯ

ДЕМОН СПРАВЕДЛИВОСТИ

Больше всего на свете я любила второе действие «Жизели»…

Шел третий час ночи, я не могла заснуть. Состояние было такое, в котором те, кто послабее, впадают в истерику, бьют тарелки, бьются головой о стенку.

Я другая. У меня крепкие нервы. И все же заснуть я не могла. Хуже того – я даже не хотела заставить себя раздеться, принять душ, причесаться на ночь. Правда, я не металась по комнате, а тихо сидела в кресле. Но сидеть и думать два с половиной часа подряд тоже вредно для здоровья.

– Черт возьми меня совсем! – наконец сказала я вслух, потому что ночная тишина большого дома стала меня раздражать. И что это за «совсем», где я нахваталась этих словечек-паразитов? У кого подцепила проклятое «совсем»?

Черт возьми меня совсем… Да. Душу бы ему продала, лишь бы, лишь бы!..

То, о чем я сейчас мечтала, считалось уголовно наказуемым деянием. Я хотела найти человека выше среднего роста, с жесткими руками, с прокуренным гнусным голосом, широкоплечего и костлявого, чтобы убить его. Взять пистолет, которого у меня все равно нет, и убить. Или взять нож, нож у меня есть, я сама точу его, потому что мужчины не имею даже приходящего. Или набросить на шею ему петлю. Это уж совсем просто.

– Да. Именно душу. Именно дьяволу. Чтобы он дал мне совершить это. Ведь ходит же по земле такая сволочь!

Из-за этой сволочи я сегодня в два часа дня явилась в райотдел милиции, поднялась на пятый этаж и постучала в кабинет номер шестнадцать.

– Входите, – ответили мне. Я вошла.

– Вы Федоренко? – спросил тот, кто сидел за раздрызганным письменным столом, таких уже ни в одном приличном учреждении не увидишь, и одним пальцем стучал по древней, совсем уж музейной машинке.

– Нет, я не Федоренко. Я по делу о нападении на Киевской улице.

Он уставился на меня с недоумением – мне сдуру даже показалось, что с интересом.

– Какое нападение? – ошарашенно спросил он.

– Да в ночь с пятнадцатого на шестнадцатое мая. Я свидетель.

– Разве я вызывал вас? – уже чуть ли не в панике спросил он. – Я же точно помню, что нет!..

– Не вызывали, – согласилась я. – Я сама пришла. Я же свидетель все-таки. Три недели прошло, а повестки все нет и нет, хотя моя фамилия в вашем деле фигурирует. Вот, решила прийти сама и дать показания.

Мне частенько приходится удивлять людей. Вообще мне это занятие даже нравится – когда речь идет о чем-то забавном. Например, все в отрубе, когда я на тренировке встаю на пуанты. Даже не понимают сперва, что это я такое вытворяю. А мне нужны пуанты, что называется, для медицинской профилактики – бывает, что подъем барахлит, а с пуантами у него такие штучки не проходят.

– Садитесь, – наконец сообразил он показать на корявый стул. – Впервые вижу, чтобы свидетель пришел в милицию без повестки. То по три повестки посылаешь и все равно с собаками не найдешь, а то без всякой повестки…

– Мне рассказывать? – прервала я его.

Ему было куда за сорок, и вид до того усталый – будто вагон с кирпичом разгрузил. Но я знала, что на иных мужчин такое действие производит общение со сломанной пишущей машинкой.

– Рассказывайте, – все еще не придя в себя, позволил он, – только, знаете ли, я ведь совершенно не в курсе.

– То есть как это не в курсе? – тут уже удивилась я.

– Это дело ко мне только вчера попало.

Тут я вспомнила, что Соня описывала мне следователя как шатена, а этот был яркий брюнет.

– Ладно, – сказала я, – разберемся. Итак, в ночь с пятнадцатого на шестнадцатое мы втроем ехали на машине – Валерия Сотникова, Софья Розовская и я. За рулем была Сотникова, Розовская была рядом с ней, а я – на заднем сиденье. Это имеет значение, потому что нам пришлось разворачиваться, и я глядела назад и давала команды Сотниковой.

– Сотникова – это та, на которую напали? – с сомнением спросил он.

– Нет, напали на Розовскую. Мы возвращались домой так поздно не потому, что снимали иностранцев в ночном баре, и не потому, что пьянствовали и развратничали на чьей-то хате, как предполагал ваш предшественник. Просто Розовская недавно разменяла квартиру. У них была трехкомнатная, мать Розовской с отчимом переехали в двухкомнатную, а Розовская – в однокомнатную с частичными удобствами на Киевской. Это тоже очень важно – иначе трудно понять, почему все события разворачивались ночью.

– Ну и почему же? – вежливо спросил он.