Читаем Демон сна полностью

Почти ничего не изменилось. Вокруг, вероятно, не было ничего «прячущегося», ничего странного или страшного, искажающего ментальное поле. Просто уже полутёмный ноябрьский бесснежный лесопарк. Вот только… Глянув на двухэтажный деревянный дом, я вдруг обнаружил, что стены его сложены не из брёвен, а из огромных костей… Ох. Вечно беда с этим «истинным зрением». Много лишнего можно увидать, особенно в таких вот старинных, долгообжитых местах и у давно выстроенных зданий, успевших накопить в себе воспоминания и ментальные отпечатки былого. Что это могло значить? То, что все бывшие жители этого дома нынче мертвы? Или то, что атмосфера здания нездорова? Или это намёк на сферу деятельности Марковых арендаторов, торговцев медицинскими аппаратами? Зрелище было неприятным. Думать о потусторонних мерзостях не хотелось — приключений со смертельными исходами хватило мне весной сполна. И я отключил ментальный взор.

Поглубже вдохнув сыроватый, пахнущий мокрой землёй и немного хвоей холодный воздух лесопарка, я начал уже доставать из багажника пакеты с продуктами, как вдруг в кармане завибрировал телефон, и звуки бодрого рок-н-ролла, поставленного мною в качестве мелодии звонка, разнеслись по сумрачной полянке.

Неопознанный номер. Вероятнее всего, Сефирос, подумал я. Внутри шевельнулось полузабытое чувство стыда. Ведь я знал, конечно, что даже та малая работа, которую от меня требовало руководство, была очень весомым вкладом в обеспечение безопасности простых людей от сверхъестественных угроз. Но мне сейчас было не до принесения пользы обществу. Я немного поколебался, но затем, гневно прошипев «да оставьте меня уже в покое, наконец!», сбросил вызов. Немного успокоил себя мыслью о том, что, возможно, это был вовсе и не полосатый мой начальник, а просто спам-звонок. Забрав выпивку и еду, я поднялся в квартирку Извольского.

Марк сегодня был особенно мрачен и выглядел не очень здоровым. Конечно, при нашем теперешнем образе жизни, по утрам в зеркале и я наблюдал всё более худого и помятого агента Малинова с растущими тёмными кругами под глазами и перекошенной физиономией. Но когда изменения происходят очень постепенно и исподволь, то их как будто бы и не замечаешь. А тут я неожиданно словно бы вновь увидел бледное вытянутое лицо своего приятеля и на секунду ужаснулся — неужели и я такой же? Однако я отмахнулся от этих мыслей и нарочито весело спросил:

— Ты чего такой смурной? Выглядишь, словно тебя кошка с помойки притащила, — и грохнул на стол пакеты со снедью. Тут мой телефон опять завибрировал. Я поспешно сбросил вызов, даже не глядя, кто звонит, и отключил звук.

— И тебе не хворать, — специально невпопад ответил Извольский — была у него такая манера разговаривать.

— Да, да, — сказал я. — Привет и всё такое. Ты не заболел ли сам, часом?

— Вроде бы и нет, — уже более серьёзно отвечал Марк. — Но как-то не по себе. Ты знаешь, с тех пор, как Иринка ушла, мне всё что-то такое снится странное… Скучаю я по ней, видно. Только сны эти… Затягивают, затягивают, как в болото, вроде и проснуться хочется, а не могу. Вот сегодня всю ночь тоже снилось что-то тянущее такое. А утром еле встал, хотя вчера и не пил почти. Наверно, поэтому и снилось — пить-то надо в меру, не больше, но и не меньше! Так что давай на стол накрывать.

Мы устроились на небольшой кухоньке Марка с зелёными бумажными обоями на стенах, давно остановившимися часами-ходиками над дверью, неизменным кафелем за газовой плиткой и готовочным столом да шумным советского ещё производства холодильником. Посиделки были у нас полноценные, интеллигентские — те самые «беседы на сонных кухнях» — начинали с разговоров об искусстве, плавно переходили на политику, успевали несколько раз поругаться, потом мрачно молчали, глядя в стаканы, мирились и, окончательно опьянев, переходили на обсуждение прекрасного пола на сон грядущий. Конечно, я не рассказывал Марку всей правды о своей жизненной ситуации. Однако же беду свою я давно уже излил на него, только вот от истины в рассказанной мною истории было лишь два слова — «кома» да настоящее имя моей любимой.

Извольский очень сопереживал мне. Несмотря на свой колючий характер, в глубине души он был парнем добрым и чувствительным. Однако в его духе было предлагать мне разнообразные советы, начиная от заведения себе временной ласковой любовницы и до посещения известных домов с красными занавесками. «Всё равно же Аня твоя не узнает ничего, а тебе легче будет!» Я только отмалчивался, понимая, что друг на свой лад желает мне как-то помочь.

Иногда же я обращал его слова против него самого, призывая перестать скучать по пресловутой Ирине и поскорее найти себе более разумную подругу. Марк мрачнел и замолкал.

А сегодня он ещё и пил вовсе мало.

— Что это с тобой? — спросил я, в очередной раз обнаружив, что его стопка, в которую я собирался налить сорокаградусной жидкости, и без того более чем наполовину полна. — Ты же напиться собирался вроде?

— Не лезет что-то, Андрюх, — тихо ответил Марк. — Да ещё всё думаю о том, что скоро спать идти, а я, представь себе, боюсь.