Читаем Дельта полностью

– Типун тебе на язык, – вставил Доггинз.

Они ступали осторожно, поступью, лавируя меж загноин стоячей воды, поверхность которой покрывала изумрудно-зеленая ряска с разводами желтоватого, похожего на планктон вещества. Так, Петляя, они постепенно подходили к твердой земле. Идущий впереди Манефон обернулся через плечо.

– Знаешь, чего сейчас больше всего хочется?

– Чего?

– В горячую ванну…

Доггинз смешливо фыркнул и указал на покрытую ряской загноину, которую они сейчас огибали:

– Эта подойдет?

Не успел он договорить, как зеленая ряска разорвалась и сквозь нее проглянула лягушечья образина, из тех самых. Найл хотел окрикнуть, но поздно: струйка зеленого яда прыснула Манефону прямо в глаза. Тот, громко вскрикнув, отшатнулся. Доггинз яростно взревел, вскинул жнец и выстрелил: зря. Путников тотчас обволокло шипящим облаком жгучего пара. Найл упал на колени, закрыв лицо руками; пар назойливо забирался под веки, в ноздри. На миг Найлом овладела паника и полная беспомощность. Вскоре, впрочем, клубы пара рассеялись, и появилась возможность оглядеться. Болотистая загноина, на которую они только что смотрели, исчезла. На ее месте зияла яма с жирно поблескивающим черным дном, покрытым вялой травой и зеленой плесенью. На самом дне рожей вверх валялась человеко-лягушка, разбросав конечности в стороны. Туловище взбухло и совершенно побелело; с одной из лап, обнажая кость, свободно свисала плоть. Тело моментально сварилось в водовороте кипящего пара.

Манефон, вжившись лицом в мокрую землю, выл и стонал на все голоса. Доггинз и Найл поскидывали мешки и спешно намочили все имеющиеся в наличии лоскуты. Найл (у самого щека так и горит, обожженная кожа в волдыриках) представлял, какую муку он сейчас терпит. На все их увещевания Манефон отвечал лишь протяжными стонами; стонал и тогда, когда на глаза бережно опустили влажную тряпицу. Притиснув ее к лицу, он с трудом сел, раскачиваясь взад-вперед от боли. Найлу и Доггинзу оставалось лишь беспомощно взирать на его мучения.

В конце концов, Манефон унялся, пристроившись возле небольшой лужицы, куда уткнулся лицом. Когда, спустя полчаса, он, наконец, сел, его с трудом можно было узнать, настолько набухла вокруг глаз кожа.

– Я ничего не вижу, ослеп.

Он растянулся на земле, горько, безудержно рыдая. Найл беспомощно смотрел, мысленно заклиная собственную боль жечь сильнее, чтобы не так мучила вина. К Манефону он не чувствовал ни капли презрения, только жалость, бездну жалости.

Доггинз бережно обнял товарища за плечи.

– Я понимаю, как ты мучаешься, но нам надо идти. Если мы останемся здесь, то погибнем.

Манефон, неимоверным усилием взяв себя в руки, успокоился.

– Вам придется вести меня, как маленького.

– Конечно, конечно, мы будем тебя сопровождать. Бедняга поднялся.

– Куда мне?

– Мы идем обратно, – Доггинз поглядел на Найла.

– Через болото?

– Это единственный путь. Мы должны привести его обратно к Симеону. Куда нам теперь, со слепым-то.

Доггинз в самом деле был прав. Он поглядел на солнце.

– Тогда надо спешить.

У Манефона клацали зубы: боль сменилась шоком.

– Вы уж извините, – виновато промямлил он.

– Ну, о чем ты! – трогательно сказал Доггинз. – Ты на ногах-то держаться ничего, можешь?

– Могу. Только не вижу ничего.

– На этот счет не переживай, мы за тобой присмотрим. Ну ладно, пора. Идемте.

Жнец Манефона они приторочили к мешку, а сам мешок водрузили ему же на спину. Оба делали это против желания, но иного выхода не было, иначе темп снизится вдвое.

Ступая по тропе среди тростника, Найл с удивлением почувствовал, что вся усталость куда-то схлынула. Острота положения обновила силы, подпитав энергией из скрытных резервов. Единственной заботой было добраться к стоянке до темноты. Они шли по бокам от Манефона, поддерживая его под руки – так сподручнее, чем тянуть за ладони – и двигались длинными, быстрыми шагами. Понимал и Манефон, что жизнь всех троих сейчас напрямую зависит от быстроты хода, поэтому не корил и не сетовал, когда иной раз спотыкался и падал на колени. Временами он спрашивал:

– Темень еще не наступила?

– Пока нет, – отвечали ему.

Отправляясь обратно, Найл втайне был уверен, что темнота неизбежно застигнет их еще задолго до стоянки. А тут смотри-ка: при такой ходьбе, глядишь, и в самом деле уложатся. Добравшись до места, где в него прыснула ядом лягушачья сволочь, Найл понял, что они отмахали уже больше полпути, и на сердце значительно полегчало. Еще через двадцать минут под ногами уже стелилась своя, рукотворная тропа. Солнце между тем успело сойти за западный горизонт, но небо еще хранило тусклый голубой цвет. Вот уже и тростник позади, а впереди среди деревьев теплится огонек.

– Симеон! Милон! – выкрикнули они в один голос. Жутко раздувшееся лицо Манефона расплылось в улыбке. Через пять минут они выволоклись на освещенную костром поляну, все так и поддерживая Манефона под локти.

Милон, лежащий, укутавшись в одеяло возле костра, с видимым усилием приподнялся на одном локте:

– Уже нагулялись? Понравилось?