Читаем Дело об императорском пингвине полностью

— Ого… Ах, какая женщина, а, Андрей Викторович? Мне б такую…

Договорить, какую именно, Родион не успел. Смутившийся шеф выхватил у него фотографию и сунул ее в стол, пробурчав при этом, что-то типа «фотомонтаж» и «враги подбросили». Похоже, ему не особенно поверили, поэтому Обнорский поспешил замять тему и подвести черту под нашей встречей:

Ну все, Виктор. Иди работай. — Он повернулся к Скрипке:

— Я надеюсь, что ваши трения с Алексеем Львовичем отныне можно считать исчерпанными?

После этого нам со Скрипкой ничего не оставалось, как пожать друг другу руки, и я победителем покинул этот «эскадрон гусар летучки».

В тот же вечер я заехал домой к матери Татьяны и оставил для нее запечатанный пакет, в котором находились пять «поляроидных» снимков и оказавшаяся невостребованной тысяча американских долларов.

Спустя несколько дней ночью меня разбудил междугородний телефонный звонок. Я был почти уверен, что это звонит она, и потому не собирался снимать трубку. Однако звонки были столь долгими и настойчивыми, что в конец концов я все-таки решился.

— Привет! Это ты? Я тебя разбудила?

— Привет! Это я. Да, ты меня разбудила.

— Виктор, я смотрела сюжет. Ну тот самый, про «Успех». А потом мама передала для меня твой пакет. Там, в «Успехе» — это был ты? — Я ничего не ответил, и она продолжила:

— Знаешь, Рустам мне рассказывал про эту контору. Они и здесь, у нас, столько гадостей людям устраивали. Когда Рустам увидел, как их обнесли, а потом еще и ославили на всю страну, он просто радовался как ребенок…

— Я рад, что он у тебя такой живой и непосредственный…

— Шах, ну скажи — это был ты? Ты сделал это только для меня? Или это просто было частью твоего очередного расследования?…

— Даже если бы это сделал я, то, естественно, исключительно в рамках очередного расследования.

— Ты врешь, Шах! Ну зачем ты хочешь казаться хуже, чем ты есть на самом деле?

— Совсем недавно ты была обо мне несколько иного мнения.

— Я была полной дурой. Прости меня.

— Ладно, все, проехали.

— Ты сейчас один живешь? Хочешь, я как-нибудь приеду к тебе?

— Вместе с Рустамом?

— Перестань! Между прочим, он очень хороший человек.

— Да, я помню, живой и непосредственный ребенок с охраной, которая может порвать кого угодно на сотни маленьких кусочков…

— А ты злой, Витя. Хотя… наверное, я действительно сама виновата…

— Прости, Танюша, но мне завтра очень рано вставать…

— Да, я поняла… Спокойной ночи, Шах.

— Спокойной ночи.

"Лукошкина Анна Яковлевна, 33 года. Закончила юрфак ЛГУ, работала судьей, ныне — член Городской коллегии адвокатов.

Работает юристом в Агентстве «Золотая пуля». Осуществляет юридическую экспертизу материалов перед публикацией и представляет интересы Агентства в судах. Среди сотрудников получила прозвище Цензор.

Разведена. С бывшим мужем сотрудником РУБОП

Сергеем Лукошкиным поддерживает хорошие, приятельские отношения. Воспитывает сына-школьника.

Экспрессивна, но справедлива. Иногда поддается искушению «поиграть» в расследователя — сказывается еще студенческая страсть к криминалистике и уголовному процессу, так и не реализовавшаяся в жизни Лукошкиной. К начальству относится без должного пиетета".

Из служебной характеристики

Обнорский вызвал меня в кабинет через секретаря Ксюшу. Ксюша сообщила мне об этом с видимым удовольствием — приглашение в кабинет к Классику посредством секретаря означало почти что немилость.

Я давно подозревала, что Ксюша не одобряла чрезвычайно внимательного отношения Обнорского к моей персоне. Безотчетная улыбка, с которой Ксюша вошла ко мне в кабинет, стала еще одним тому подтверждением.

— Проходите, Анна Яковлевна. — Обнорский даже не поднял глаз, когда я распахнула дверь и, недоумевая, вошла в его обитель. Кстати, захламленную до краев разного рода подарками от благодарных и восторженных почитателей. Говорят, у вас… — Классик интонационно выделил это дистанцирующее местоимение, что, очевидно, должно было дать мне понять всю степень нерасположения, — с Шаховским близкие отношения? Что вы можете сказать по этому поводу?

— Я ничего не буду говорить по этому поводу, пока ты не объяснишь мне, чем вызван твой инквизиторский тон. — Я плохо спала эту ночь и встала очень раздраженная. Обнорский этого не знал, иначе перенес бы наш разговор на следующий раз…